Дом с белыми колоннами. Накрытый стол на террасе. Старая нянюшка с добрым морщинистым лицом.
Всё такое знакомое и родное. Откуда-то всплывает и место: Кирсановский уезд Тамбовской губернии.
Тамбовской… что? Какой ещё губернии? Это же область!
Имение конфисковано в казну! — накатывает вдруг ледяное осознание. Мне больше никогда не вернуться в сладкий мир моего детства!
Моего детства? Но причём тут я вообще?
Я не выдерживаю и всхлипываю. Так же, как эта женщина. Мама.
— Наденька! Драгоценная моя! — радостно шепчет она. — Жива! Господь миловал! Одна ты у меня осталась! Голубушка моя ненаглядная!
Её голос опять сбивается и она замолкает.
Я прикрываю глаза и продолжаю недоумевать. Неужели это правда шизофрения?
Не могу сдержать слёз. Пытаюсь отвернуться, но чувствую ужасающую слабость. Видимо, лекарствами накачали…
Напрягаю все силы и всё-таки поворачиваюсь. Лицом к стене. Не хочу я никого видеть сейчас. Надо разобраться.
Вот только не получается у меня ни в чём разобраться! Я тупо разглядываю пятно на ткани напротив моей головы. Кровь? Ржавчина?
Нет, не похоже это всё на дурку. Тогда где я? И кто я? Сорокина или Баратынская?
Ах да, Игорь же… Я его выгнала. Ну и правильно! А потом… Новый год! И одинокий сочельник в чужой однушке. Я так и не решила окончательно, продолжать её снимать или найти что-то другое.
Зеркало! — осеняет вдруг меня. Я аж вздрагиваю от пробившего позвоночник ужаса. Вот только ничего не помню толком.
Кажется, я погадать хотела! А ведь это грех. Знала же прекрасно. Не стоило лезть в такие вещи. Тем более, один раз это уже кончилось не самым лучшим образом.
Это всё от стресса. Просто потеряла сознание. Надо заснуть, и всё пройдёт.
Я зажмуриваю глаза и действительно засыпаю.
* * *
Яростный скрип промороженных дверных петель разрывает воздух. Дневной свет безуспешно пытается одолеть полумрак заполненного людьми подвала.
— С вещами на выход! — кричит стоящий в проёме мужчина в остроконечной шапке.
Солдат! Из этих…
— Обопритесь на меня, княгиня! — шепчет совсем юная женщина в монашеской одежде и подхватывает меня под руку.
Я не чувствую ничего. Всё умерло ещё тогда. Вместе с ним.
— Борис! — в ушах всё ещё стоит мой отчаянный крик.
Бегу изо всех сил туда, где топтали и кололи штыками того, кто был мне дороже самой жизни. Ни страха, ни сомнения.
Кто-то чёрный встаёт на пути. Неожиданный удар и я лечу лицом в снег. Всё кончено…
— Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят! — исступлённо шепчет та, что подпирает меня своим худеньким плечом.
— Отбегалась, контра! — злобно бросает солдат, лязгая затвором винтовки. — У, кровопийцы!
Этот правда не ведает, — проносится в голове. — А вот те, что над ним… Ещё как ведают!
Откуда я это знаю?
Шаг. Ещё шаг. Десяток ступенек вверх. Потом через двор. Здесь недалеко. До того самого подвала, откуда вчера весь день доносились выстрелы и крики.
Перед самой дверью силы окончательно покидают. Ноги подламываются. Последнее, что я вижу — облепленный грязью выщербленный камень верхней ступеньки.
Непроглядная тьма захлёстывает сознание. Прежде чем окончательно отдаться ей, я успеваю кое-что увидеть. Короткая вспышка. Как молния от края и до края. Голос везде и нигде:
— Ты ещё можешь всё изменить!
Глава 2
Я просыпаюсь в полумраке позднего зимнего рассвета. Это Питер, детка… Или нет? Я уже ни в чём не уверена!
Молча лежу и обдумываю всё, что со мной случилось в последнее время. Ещё и кошмар этот приснился. Жуть просто!
До меня доносится шорох, потом шаркающий звук шагов.
— Наденька, голубушка моя, ты спишь?
Как дико слышать такое! Моя мама никогда меня так не называла.
Как это не называла? Два потока воспоминаний словно схлёстываются в моём многострадальном сознании. Ну, точно шизофрения…
Нет, я не хочу! Вскакиваю и лишь в последний момент успеваю опереться на высокую спинку стоящего у кровати стула. Приступ головокружения едва не валит меня с ног.
Совсем рядом окно, наполовину прикрытое тёмной шторой. Обычное, деревянное, не стеклопакет.
Кажется, у нас блэкаут. На улице ни одного фонаря не горит! И окна в домах напротив не светятся, как положено, яркими прямоугольниками. Хотя ещё не полностью рассвело.
И сами дома… Это же явно исторический центр Питера! Как я здесь оказалась вообще?
Улица внизу белеет свежевыпавшим снегом. Дворник с лопатой сгребает его с тротуара. Странный он какой-то. С длинной пышной бородой. А одет в толстую… дублёнку, что ли? И в валенки!
Внезапно с улицы доносится странный звук. А в следующее мгновение внизу появляется самая настоящая повозка! Причём не на колёсах, а на полозьях! Запряжённая тройкой лошадей! Я ахаю и хватаюсь рукой за лоб.
Может, я в прошлое попала? — вспыхивает вдруг в голове. Да ну! Разве такое бывает?
А кто его знает? Оттуда ведь не возвращаются. Оттуда? Так я что…
Меня прошибает страх. Я опускаю глаза и вижу свои ноги, торчащие из-под длинного белого подола. Я не ношу ночные рубашки!
Оглядываюсь по сторонам. Зеркало! Подскакиваю к нему. Узнаю. Нет, только не это!
Надо успокоиться. Это всего лишь стекляшка. Всего лишь? Я же помню, как тогда…Так может, посмотрюсь в него и всё опять станет, как было?
Надо только дойти до него. А ноги подгибаются от слабости.
— Наденька, тебе надо лежать! — говорит та женщина. — Доктор сказал…
Какой ещё доктор? Ах да, какой-то там Алексей Семёнович. Только я его не знаю!
Которому папенька помог! — услужливо подсказывает память. Не моя. Я не выдерживаю, кидаюсь на кровать и принимаюсь горько рыдать.
Наконец, осознаю, что перепуганная женщина мечется рядом со стаканом воды в руках.
— Кажется, я сошла с ума! У меня в голове всё перепуталось! — исступлённо шепчу я.
— Всё хорошо, Наденька! — восторженно шепчет женщина. — Ведь три недели в горячке пролежала! Воспаление лёгких. Я уж думала… Бог миловал!
Я что, заболела? Поэтому такая слабость?
Протягиваю руку и отхлёбываю воду.
— Лекарство вот ещё! — просит женщина. — Доктор велел!
Я решительно мотаю головой:
— Не надо! Может, от этого в голове мутится! Мне нужна ясность! Какое сегодня число?
— Так двадцать седьмое декабря! — отвечает она. — Позавчера Рождество Христово справили… Елочку вот только не ставили в этом году. Уж так ты занедужила сильно…
— Это ничего! — отвечаю я. — А год какой?
— Так тысяча восемьсот девяносто восьмой заканчивается, — недоумённо и слегка испуганно шепчет женщина.
Что⁈ Я аж дёргаюсь всем телом. Это какая-то шутка или розыгрыш? Может, я просто нахрюкалась в хлам, звали же в одну компанию… Но я вроде не пошла. Не люблю такое. Нет, не помню ничего. Как будто туман заволакивает.
Но лошадь… И повозка. Сани называется. И дворник…
Я обшариваю глазами комнату. На потолке нет люстры! И ни одной розетки! Наконец, замечаю на столе лампу. Керосиновую! Видела такую на даче у одних знакомых. Там свет часто отключают.
Если это розыгрыш, то кто-то очень сильно постарался. Я залезаю под одеяло и откидываюсь на подушки. Надо это всё обдумать.
Внезапно раздаётся тихий, но настойчивый стук.
— Это Вася! — женщина вскакивает и выбегает из комнаты. Я слышу щелчок отворяемой двери.
— Валенки скинь, натопчешь! — доносится до меня.
А через несколько секунд дверь моей комнаты распахивается и появляется мальчик в подпоясанном верёвкой меховом полушубке, лет десяти-одиннадцати на вид. С большой охапкой дров!
— Здравствуйте, барышня! — звонко произносит он и с грохотом сваливает их в углу.
Да там же печь! Выложена кафельной плиткой с голубым орнаментом!
Мальчик распахивает дверцу внизу и возится, складывая внутрь дрова. Я приподнимаюсь, но толком ничего не вижу. А вылезать из кровати при нём не хочу. Неприлично как-то.
