— На вашем месте, Лизавета Петровна, я бы не чванился! Как-никак, законный брак вашей дочке предлагают! Учитывая ваши… гм, обстоятельства — я, можно сказать, вам благодетельствую!

Я всё-таки не выдерживаю и тихонько опускаюсь на пол. Это слишком ужасно, чтобы быть правдой!

Сквозь щель до меня доносится шум отодвигаемого стула. Потом громкое хлопанье входной двери. Ушёл!

Я поднимаюсь и выпрямляюсь на дрожащих ногах. Голова идёт кругом. Кое-как собравшись с силами, открываю дверь и вхожу.

Елизавета Петровна сидит за столом. Склонившись и опустив голову на сложенные перед собой руки. Это просто что-то невообразимое! Воспитанница института благородных девиц, она даже не сутулилась никогда.

Я подбегаю к ней и принимаюсь тормошить:

— Не плачьте, маменька! Мы справимся! Я работу какую-нибудь найду! Обязательно найду! Вот увидите, всё будет хорошо!

Елизавета Петровна поднимает голову и вперивает в меня полный отчаяния взгляд. А потом заходится в горьких рыданиях.

Я обнимаю её. Потом бегу за водой. Заодно ставлю чайник на плиту.

Опять возвращаюсь к столу и протягиваю ей стакан:

— Попейте, маменька! Господь милостив! Не пропадём!

Я утешаю её, как могу. Наконец, слышу свист закипевшего чайника. Завариваю чай. Плещу в чашку немного настойки из того графинчика и ставлю перед Елизаветой Петровной. Мне страшно. Она держалась так долго и так стойко. Неужели сломается теперь?

Вспоминаю про обед. Давно пора разогреть и поесть. Нельзя расслабляться. Надо жить дальше.

Итак, у нас остаётся месяц спокойной жизни. Кончатся Святки — надо искать работу. И новую квартиру заодно.

Да и сейчас экономить не помешает. Неизвестно, как оно всё будет. Я предлагаю Елизавете Петровне отказаться от услуг кухарки.

— Что ты, голубушка! Такой конфуз! Мы ведь не нищие, в конце концов! — отвечает она.

— Я сама буду готовить! — продолжаю настаивать я.

— Наденька, ты ведь дворянка, как-никак! — ужасается она. — Не дело это, чтобы от тебя кухней пахло!

Мне странно такое слышать. Я ведь из другого мира всё-таки. Где в принципе не было этих самых кухарок. Разве что у миллиардеров каких-нибудь.

Память прежней Наденьки подсказывает, что здесь мало-мальски обеспеченные люди в принципе не могут представить своей жизни без прислуги. С одной стороны, их можно понять. Уж очень сложно тут с бытом.

Не далее как вчера я попробовала сама принести ведро воды из колодца. Во-первых, болтавшие рядом женщины-простолюдинки уставились на меня так, словно я творю какое-то непотребство. Во-вторых, пока я к нам на второй этаж поднялась — расплескала часть воды и намочила платье. Жить без водопровода, да ещё в многоэтажном доме — это просто тихий ужас!

С другой стороны, когда я думаю о множестве несчастных женщин с увядшими лицами и руками, на которые смотреть страшно — я понимаю, что это всё-таки не дело. Они ведь почти ничего хорошего в своей жизни не видят! И иной судьбы им в принципе не светит.

Я опять принимаюсь думать о революции, которая в конечном итоге всех уравняла. Вот только какой ценой?

Не могу! Не хочу!

«Времена не выбирают — в них живут и умирают!» — всплывшая в сознании поговорка воспринимается совсем иначе, чем раньше. Словно насмешливый оскал той самой, которую обычно рисуют с косой.

Ещё этот Ерошка… Господи, за что?

Я вспоминаю кабинет Порфирия Андреевича и наш разговор. Куда ни кинь — везде проблемы. Что же мне делать-то?

Приласкав наконец-то привыкшего ко мне Карлушу, усаживаюсь с ногами в кресло и открываю выданную целителем книжицу. С трудом продираюсь через пару десятков совершенно неудобовразумительных страниц и решаю перейти к практическим экспериментам. Достаю свечу и пытаюсь зажечь с помощью своего дара.

Ага, разбежалась! Ничегошеньки у меня не выходит!

Зачем же он мне тогда то самое свидетельство выписал? Ну, толк-то какой от того, что пламя от моих ладоней в волнение приходит и не сразу меня обжигает, если к нему прикоснуться?

Делать нечего, читаю дальше. В голове начинает вырисовываться некая смутная картина.

Этот мир действительно отличается от моего прежнего! Здесь несколько другие законы природы. Та энергия, что была глубоко спрятана в фундаментальных структурах материи моей прежней Вселенной, здесь как бы разлита в пространстве. И наличие дара позволяет с ней взаимодействовать.

Всего лишь законы природы… В разных мирах — разные. Но как множественность миров сочетается с тем же христианством? Вообще не понимаю. Абсурд какой-то!

И спросить-то об этом некого! — сетую я. — Хотя тот же Порфирий Андреевич возможно подсказал бы. Но не говорить же ему, кто я на самом деле.

В конце концов я просто отгоняю эти печальные мысли и принимаюсь думать не о магии, а о гораздо более прозаических вещах. Где я смогу найти работу?

Опять обращаюсь к моей предшественнице. Кстати, начинаю замечать, что остатки её сознания словно блёкнут и потихоньку растворяются. Часть просто улетучивается, часть каким-то странным образом встраивается в моё собственное. Так, что я даже начинаю путаться, где мои воспоминания, а где — её.

Соображаю, что надо поскорей просмотреть внутренним взором и осмыслить всё, что от неё осталось. Иначе что-то исчезнет без следа и я просто не буду знать множества очень важных вещей.

Я выискиваю то, что касается работы для незамужней девушки, имеющей аттестат престижной столичной гимназии. Первое, на что натыкаюсь — это гувернантка. Но тут всё не так, как у нас. Нужно иметь рекомендации. А где я их возьму, особенно учитывая изрядно подмоченную репутацию нашей семьи?

Если бы не благородное происхождение Елизаветы Петровны, нас бы и дворянства лишили. Потому что покойный папенька считается самым настоящим преступником.

Я натыкаюсь на яростный протест. Наденька была искренне убеждена, что он не мог сделать всего того, в чём его обвиняют. Да и сама его смерть…

Я вглядываюсь в трогательные картины её детства. Именно папенька, Павел Григорьевич, рассказывал ей о Боге и учил первым молитвам. Он был искренне и глубоко верующим человеком. А таковые обычно не кончают жизнь самоубийством.

Может, его и правда подставили и убили? Наденька так и полагала, кстати. И я склоняюсь к тому, чтобы с ней согласиться. Боже, как всё сложно-то…

В назначенное время я иду к Порфирию Андреевичу. Одна и пешком. Встаю затемно, наскоро завтракаю куском хлеба с сыром и выхожу на улицу, решительно отмахнувшись от увещеваний Елизаветы Петровны сопровождать меня или хотя бы взять извозчика.

— Нет уж, маменька, — твёрдо говорю я, — пока нам привыкать жить по средствам. Не замуж же за Ерошку идти!

Город давно проснулся. Извозчики, кухарки с кошёлками. Дети. Их здесь на удивление много, не то, что в моём родном мире. Где их и рождается всего ничего, да к тому же они целыми днями заперты за массивными железными решётками детсадов и школ.

Я вглядываюсь в их румяные лица. Многие одеты совсем бедно. Почти оборванцы. Но в их глазах столько бодрой энергии и веселья, что я им даже завидовать начинаю!

Когда я жалуюсь Порфирию Андреевичу на то, что мой дар напрочь отказывается работать, он принимается смеяться. Я смотрю на него в полной растерянности, пока он, наконец, не замолкает.

— Наденька, чтобы уверенно овладеть своим даром, люди усердно трудятся месяцами, а порой и годами! — принимается объяснять целитель. — Да, у некоторых это происходит быстрее. Скорее всего у вас будет именно так. Потому что дар открылся поздно и резко. Но это ни в коей мере не означает, что вы получите его, так сказать, даром!

— Но как тогда?

— Готовьтесь к тому, что вам придётся очень много работать!

— Я даже не представляю, с чего начать!

И тут Порфирий Андреевич принимается расспрашивать меня, что я вычитала из данной им книги. Я рассказываю, а он задаёт всё новые и новые вопросы. Потом поясняет и уточняет некоторые недопонятые мною вещи.