— Некоторые люди полагают, что изменят мир к лучшему с помощью революции, — слова священника заставляют меня вздрогнуть. — Вот только это всё равно, что лечить головную боль с помощью гильотины! Лекарство — хуже и разрушительней самой болезни!

Неудивительно, что его люто ненавидят такие, как Благовольский. Или Ольга, — соображаю я.

— Стой там, где поставил тебя Господь и борись с грехом в себе! Не делай несправедливостей! Не обманывай, не обижай и не угнетай! Ни высшего, ни низшего тебя! Если так станут поступать даже не все, но большинство — никаких революций не понадобится!

Простые, безыскусные слова. Но как же он прав! Если бы все действительно жили по совести, помогали ближним и боялись кого-либо обидеть — мир и правда не лежал бы во зле. И никакой общественный строй не помешал бы торжеству справедливости. Но как к этому прийти? Почти две тысячи лет стараются, а толку то...

Хотя, с другой стороны, здесь я, кажется, не права! Определённый прогресс всё-таки имеется. Но не успеваю додумать до конца, как понимаю, что проповедь уже закончилась.

Толпа начинает волноваться и притискивает нас с Верочкой к решётке. Мы уже жалеем, что сюда пробрались.

А в следующее мгновение отец Иоанн вместо того, чтобы вернуться в алтарь, решительно шагает вдоль загородки и останавливается прямо напротив нас.

Я ощущаю вдруг непреодолимое желание посмотреть ему в глаза. Поднимаю взгляд. Это явно что-то потустороннее! Как голубое небо, пронизанное светом!

Ментальное поле! — осеняет, наконец, меня. Но не то, что демонстрировал мне Порфирий Андреевич. Это даже описать трудно. Оно распространяется в пространстве, словно тонкое благоухание. Одновременно излучает свет и тепло. Впрочем, эти слова слишком примитивны, чтобы выразить то непередаваемо сладостное ощущение, которое испытываешь, когда тебя касаются эти дивные лучи.

Отец Иоанн благословляет меня и произносит только одно слово:

— Дерзай!

Ошарашенная Верочка ахает, а я замечаю, что на меня со всех сторон устремлены изумлённые взгляды. Немедленно бежать!

Я хватаю подругу за руку и устремляюсь назад, к выходу. Мы с трудом протискиваемся через толпу, едва не изорвав одежду.

Что это было? — недоумеваю я. Он что, тоже маг? Или это что-то другое? Но как это сочетается вообще?

Половину обратного пути на санях через всё ещё покрытый льдом Финский залив Верочка горько рыдает у меня на груди. Из-за Благовольского. Твердит, что хочет вырвать из сердца эту ядовитую страсть.

Вот уж точно! Хорошее она слово подобрала! Этот Благовольский — действительно какой-то ядовитый.

Я в который уже раз даю себе зарок не вестись на его очарование. Не думать о нём вообще. Вот только кружок... Я уже успела привязаться к тем же Валуевым. И к Диме. И потом, там правда интересно! Так почему я должна отказываться?

Но что имел в виду отец Иоанн, когда сказал мне «Дерзай», на что он меня благословил? Мне становится не по себе. Кто я такая, чтобы изменить историю?

Мысль перескакивает вдруг на Бориса Вяземского. Натали постоянно передаёт от него привет. Он сейчас в служебной поездке в Москве, но скоро обещает вернуться. А я не хочу с ним встречаться!

Если я и могу что-то изменить — так хотя бы избежать связи с ним и последующего трагического конца. Может быть, даже аккуратно намекнуть ему, конечно же, позже, не сейчас, что стоит задуматься об отъезде за границу.

Вот только, боюсь, он на это не пойдёт. Да что там, когда начнётся война, он запросто и на фронт отправится. Натали рассказывала, что он закончил кадетский корпус. Но отказался от военной карьеры, сочтя, что принесёт гораздо больше пользы на гражданской службе.

Князь Вяземский — искренний человек и любит свою родину. Я ему в этом в подмётки не гожусь.

Но ведь нельзя же так! Правда, нельзя! Оставаться равнодушной, когда всё вокруг катится непонятно куда. Хотя почему непонятно? Мне-то как раз больше всех здесь понятно!

Может, всё-таки попробовать рассказать кому-нибудь высокопоставленному? Вдруг кто-то да прислушается?

Я печально вздыхаю. Нет, никто не поверит, что я явилась сюда из будущего.

Похоже, придётся всё-таки дерзать самой. Даже если суждено погибнуть. Но хоть с чистой совестью.

Ага, легко сказать. Но как до дела дойдёт — сольюсь ведь! Вон, чуть с ума не сошла от страха, когда на меня Ерошка напал. А народовольцы-то позубастее будут.

Опять принимаюсь думать о Благовольском. Ольга намекала, что у него есть какие-то серьёзные дела помимо кружка и пропаганды.

А рассказы Игоря Васильевича? Неужели он правда замешан в чём-то страшном?

— Нет, нет и нет! — машет руками Натали. — Вы идёте с нами!

— Но, право, мне так неудобно! — изо всех сил отнекиваюсь я.

— Да ведь это премьера! Обещает произвести настоящий фурор! — продолжает уговаривать графиня.

Я не хочу идти в театр по двум причинам. Во-первых, у меня нет драгоценностей. И даже модной шляпки. А посещение таких заведений предполагает определённый дресс-код.

Но это хоть и лежащая на поверхности, но не главная причина! Я не хочу сближаться с Борисом Вяземским! Вот чует моё сердце, именно он стоит за этим приглашением.

Непонятно только, что он во мне нашёл? Я ведь точно не котируюсь, как приличная невеста. Тем более, для человека столь высокого положения. Он уже статский советник!

Ох уж эта Натали! Всё-таки уламывает меня в конце концов.

Делать нечего, иду на поклон к Верочке. Я должна выглядеть прилично, чтобы не опозорить мою работодательницу.

В назначенный день я не ухожу домой после занятий с девочками. Провожу у Натали всё время до того, как за нами приезжает автомобиль, чтобы отвезти в театр.

За рулём сам Вяземский! Натали всплёскивает руками от удивления.

Я ещё ни разу не ездила на таком транспорте. И он, конечно, здорово проигрывает привычным по родному миру автомобилям. Слишком громкий звук двигателя. Тряска. Да ещё и холодно в нём, никакого подогрева сидений или хотя бы воздуха не предусмотрено. Однако по здешним меркам — это последний писк технического прогресса.

Не могу удержаться от того, чтобы порасспрашивать Бориса про устройство и управление машиной. В конце концов, у меня тоже имелись водительские права.

У Закревских забронирована целая ложа: Натали, её племянники, кузен Вяземский и я.

Задумываюсь, куда же делся её муж? С тех пор я так и не видела графа. Неужели и правда свалил к той самой «обезьяне»?

Но не спрашивать же. Да, может, об этом и не знает никто. Если бы не недоразумение с чулком, заставившее меня услышать не предназначенное для моих ушей, я бы и не подумала, что в семье Закревских может такое приключиться. Они всегда казались мне образцом счастливого брака.

Натали молодец. Я искренне восхищаюсь её силой духа. Держится так, что и не заподозришь ничего.

Наконец, моё любопытство удовлетворяется. Натали сообщает кузену, что граф уехал за границу. Они обмениваются парой фраз ещё о какой-то родне, живущей в Европе, но тут начинается спектакль.

Наденька Баратынская просто обожала театр. Я же к нему, можно сказать, равнодушна. Беру бинокль и принимаюсь рассматривать сначала покрытые толстым слоем грима лица актёров и их наряды, потом перехожу к зрителям.

Моё внимание привлекает одна из лож. В ней лишь двое мужчин. Которые, как и я, не слишком увлечены происходящим на сцене.

Один из них уже пожилой и с пышной бородой. Второй — помоложе. Я навожу бинокль на его лицо.

Внезапно он вздрагивает и принимается озираться. Как будто почувствовал, что на него смотрят. Надо же, даже от сцены отвернулся!

И тут я замечаю что-то странное. Лицо, которое я только что рассматривала, словно изгладилось из моей памяти. Кажется, где-то я такое уже видела!

Ах да, Благовольский! Который так оживлённо беседовал очень возможно именно с этим типом, что даже не обратил внимания, как я прошла совсем рядом.