Вот ведь странно, до сих пор не могу полностью поверить, что всё это абсолютно реально! Даже несмотря на то, что уже несколько дней как зажигаю без спичек свечи и лампу. Думаю, Порфирий Андреевич будет доволен!

Часов в восемь вечера я слышу топот перед входной дверью. Кажется, это Галин муж со старшим сыном. Они оба работают на судостроительном заводе, хотя мальчику всего тринадцать.

Вошедшие окидывают нас с мамой удивлёнными взглядами. Я чувствую себя весьма неловко, пока Галя объясняет, что мы «из благородных».

Отец с сыном ужинают и пьют чай. Мать семейства убирает со стола. Вскоре приходит и Глаша. Недолго повозившись с какими-то тряпками, она укладывается спать. Говорит, покушала у себя в гостинице.

— Федь, а ну-ка дров натаскай! Да воды принеси! — командует Галя.

Парень нехотя поднимается. Смотрит в сторону с откровенно недовольной гримасой.

— Ты рожу-то не криви! — замечает мать.

Федя горестно вздыхает, суёт ноги в обрезанные валенки и выходит. Представляю, как бы отреагировал на такую просьбу его ровесник из моего родного мира! Особенно после долгого рабочего дня наравне со взрослыми. Нет, всё-таки здешние дети вызывают у меня искреннее восхищение!

Мальчик сваливает дрова в углу и хватает ведро. Возвращается и спотыкается на половике у входа. Вода плещет на штаны.

До меня доносится неприличное слово.

— Ах ты ж поганец! — взвизгивает Галя. — Смотри, Бог накажет!

— Да может Его и нету-то! — раздражённо ворчит Федя.

Его отец, казалось, мирно дремлющий прямо за столом, аж подскакивает, с грохотом роняя стул.

— Убью! — вопит он.

А в следующее мгновение проносится мимо меня так, что я отшатываюсь к стене. Он хватает Федю за воротник, встряхивает и с размаху бьёт прямо по голове.

— Душу из тебя вытрясу, ирод! — рычит он.

— Не надо! — отчаянно кричу я.

Но озверевший хозяин не обращает на меня ни малейшего внимания. Я и представить не могла, что в смирном на вид мужчине прячется столь яростная стихия гнева.

Надо спасать ребёнка! Но как? Как его остановить-то? — лихорадочно соображаю я.

Я же психолог, в конце концов! Думай же, думай!

Надо просто опереться на то, что является для него авторитетом! — осеняет меня. И, кажется, я знаю, что это!

Окрылённая своей догадкой, я решительно шагаю к разбушевавшемуся хозяину:

— Зачем же вы так, миленький? — твёрдо и громко произношу я. — Ведь Бог — есть любовь!

Рука, уже готовящаяся нанести очередной удар, застывает в воздухе. Прямо немая сцена какая-то. Я сама от себя не ожидала, если честно.

— Что вы, право… — едва не заикаясь, произносит хозяин. — Проучить ведь стервеца надо! Чтоб безбожником не вырос! Чай, и в Писании сказано, чтоб, значит, розги не жалеть!

Может, в Ветхом Завете и сказано! — не отступаю я. — А в Новом — как раз про любовь написано! Хотите, прочитаю? У нас есть!

Я шагаю к маме, которая совершенно ошеломлённо взирает на происходящее.

— Дай мне твою Библию!

Стою посреди комнаты и перелистываю страницы. Кажется, нашла! Читаю.

Вся семья замирает, вслушиваясь в каждое слово.

— Вот, видите? — спрашиваю я, закончив нужный отрывок.

— Так-то оно так, дак ведь всё равно не дело! — качает головой хозяин.

— Бать, я больше не буду! — тянет Федя.

— Смотри мне! Да барышню благодари!

Мальчик поворачивается ко мне и склоняет голову.

— Спасибо вам, барышня! — подаёт голос Галя. — Добрая вы! Дай вам Боже жизненного устройства да муженька хорошего!

Хозяин опять опускается на свой стул и хлопает тяжёлой ладонью по соседнему, взглядывая на сына. Тот послушно опускается рядом.

— Это где ж ты такой ереси наслушался? — спрашивает отец.

— Да ребята на заводе листок дали почитать. А там написано, что никакого Бога нет, а мир сам по себе образовался.

— Феденька, ты ж у нас не дурачок всё-таки! — всплёскивает руками Галя. — В школе ведь учился. Ну, как можно в такие бредни-то верить? Сам по себе даже суп не сварится! А тут, страшно помыслить — мир!

— Ну, там ещё было написано, что Бога специально эти, експлотаторы выдумали! Чтоб, значит, рабочих обманывать. Чтоб мы терпели, когда нас грабят и угнетают. И надеялись, что в Царстве Небесном за это вознаградят. А оно, может статься, и вовсе небывальщина!

— Ну-ну, поговори ещё! — грозно произносит отец. — Чтоб не водился больше с этими смутьянами! Не доведут до добра.

— А как же Фомич, ну, управляющий? — недоумённо произносит Федя. — Гад ведь он самый настоящий! Штрафует ни за что, ни про что. А то и в морду бьёт. Ваську вон мелкого до крови прибил! А как праздник, так стоит в церкви с умильной рожей!

Хозяин мрачнеет. Потом произносит:

— Это всё потому, что царь-батюшка про наши обиды не знает! Скрывают от него. Верно люди говорят: надо нам, горемычным, собраться да пойти крестным ходом ко дворцу. Пасть на коленочки и бить челом. Государь услышит про наши горести да ослобонит! Накажет супостатов, что над народом измываются!

Я замираю, охваченная ужасом. Потому что это уже было в истории моего родного мира. Грандиозное народное шествие, организованное провокаторами и закончившееся самым настоящим побоищем под названием «Кровавое воскресенье». За которым последовала беспощадная «первая русская революция».

Меня вновь пронзает жуткое чувство обречённости. Как будто некая тёмная сила старательно разыгрывает заранее составленный сценарий, ведущий Российскую Империю в погибельную пропасть.

Мы укладываемся спать. Я растягиваюсь на кровати рядом с мамой. Этот сумасшедший день начисто выпил из меня силы. Но едва я начинаю засыпать, как с противоположной стороны комнаты раздаётся ритмичный скрип деревянной кровати.

Когда до меня доходит, чем занимаются Галя с мужем, отгородившись от остальной комнаты с другими жильцами лишь ситцевой занавеской, я краснею до корней волос. Да как так можно вообще?

Наконец, я соображаю, что не стоит их за это осуждать. Скорее пожалеть надо. Такая уж тут жизнь. Ну, нет у большинства простого народа никакого личного пространства!

Впрочем, я знаю: это обязательно изменится. Хоть и очень нескоро. И понимаю, что столь осуждаемые и высмеиваемые в моей реальности коммуналки — когда-то были настоящим прогрессом по сравнению вот с этим. Погружённая в печальные мысли, сама не замечаю, как проваливаюсь в сон.

Однако отчего-то просыпаюсь среди ночи и у меня больше не выходит заснуть. То ли из-за раскатистого храпа Фединого отца, то ли просто от нервов. Лежу и думаю о вчерашнем.

Вбивать почтение к Богу с помощью кулаков — не самая хорошая идея. Я невольно вспоминаю Наденькину гимназию. Учитель закона Божьего требовал зубрить свой предмет от корки до корки.

И что же? Некоторые девочки здорово возмущались. Понятное дело, в своём кругу, чтобы взрослые не слышали. Причём не только деспотом-педагогом, но и самим предметом. Высмеивали его даже. Мол, зачем это в современном мире с его научным и техническим прогрессом?

Так стоит ли удивляться, что те самые дети, в мозги которых так старательно впихивали закон Божий, подросли и отбросили всё, чему их учили? А некоторые из них и вовсе взрывали храмы и расстреливали верующих.

Я ведь успела неплохо изучить нашу Коломну. И обнаружила, что в Питере двадцать первого века нет тех церквей, что сейчас украшают здешние улицы. Получается, их просто уничтожили!

Лично у меня сложные отношения с религией. Однако крушить исторические памятники — точно не дело!

С утра пораньше отправляюсь в уже знакомую лавочку за свежей выпечкой. Уж очень она тут вкусная! Я даже за свою фигуру переживать начинаю. Но пока вроде ничего такого не заметно. Скорее наоборот — телу прежней Наденьки не помешает немного округлиться.

Галин муж с Федей уходят на работу ни свет, ни заря. Хозяйка вручает им небольшую кошёлку с остатками вчерашней еды.

Глаша выходит из дома сразу после них. Ей хорошо, работа совсем рядом.