– Николай Семёнович, скажите мне честно: как у вас обстоят дела со здоровьем?

Нефёдов, шагавший рядом по лесной тропе, удивлённо приподнял бровь. Портсигар замер на полпути к карману – привычный жест, который я уже научился читать. Когда Николай Семёнович нервничал, серебряная коробочка порхала в его пальцах, как пойманная бабочка. Когда задумывался – замирала.

– С чего вдруг такой вопрос? – он усмехнулся, но в голосе мелькнула настороженность. – Я, знаете ли, ещё вчера под пулями стоял и не жаловался. Здоров как бык, Всеволод Сергеевич. Спасибо за заботу.

– Я друид, Николай Семёнович, – мягко напомнил я. – Мне не нужно щупать вам пульс, чтобы понять, что организм не в порядке. Достаточно идти рядом. Так что давайте без светских реверансов. Что беспокоит?

Нефёдов покосился на меня с тем выражением, которое бывает у людей, застигнутых врасплох.

– Ну, если вы так ставите вопрос… – он помолчал, подбирая слова. – Сыпь иногда бывает. На руках и шее. Она то появляется, то исчезает. Лекари говорят – нервы, эдакая аристократическая хворь. Прописали мазь. Помогает на неделю, потом снова. Мелочь, право слово!

– Дальше, – попросил я. Несмотря на то, что Нефёдову явно было неловко о подобном рассказывать. Всё‑таки он ко мне не как к лекарю пришёл.

– Дальше? – Нефёдов хмыкнул. – Нога левая бывает беспокоит. Старая травма, упал с лошади лет двадцать назад. Кость срослась криво, а переламывать заново я, уж извините, не дал. На погоду ноет так, что хоть на стену лезь. Но это, Всеволод Сергеевич, не болезнь. Это глупость моей юности.

– И всё?

– А вам мало? – он рассмеялся. – Последний раз мне обещал чудо один лекарь в Нижнем Новгороде. Взял три рубля серебром, помахал руками и посоветовал пить берёзовый сок натощак. Знаете, что произошло?

– Дайте угадаю. Расстройство желудка?

– Хуже. Расстройство желудка и счёт за повторный визит. С тех пор я, знаете ли, с некоторым скепсисом отношусь к чудесным исцелениям. Особенно если лекари обещают исцелить мне ногу без повторного перелома.

– Я берёзовый сок не предлагаю. И три рубля не возьму, – усмехнулся я.

– А что возьмёте? – насторожился Николай Семёнович.

– Увидите, и это точно вам понравится больше, чем банальная оленина, – я кивнул вперёд, туда, где тропа плавно поворачивала между старыми соснами. – Но сначала дойдём до места. И я обещаю вам, Николай Семёнович: к вечеру вы забудете и про сыпь, и про ногу.

– Ловлю на слове, – ответил он, но по глазам было видно, что расстроился такому повороту. Явно рассчитывал на что‑то съестное, что водится только в этих землях. – Но если через час мне предложат попариться в бане с еловыми вениками и назовут это «друидическим ритуалом» – я, пожалуй, обижусь.

– Обижаться будете потом. А пока – смотрите под ноги и не отставайте.

Лес принял нас, как принимает гостей старый дом – с тихим, ненавязчивым гостеприимством. Я отдал ему немного своей магии, и он ответил благодарностью.

Мох на тропе засветился, подсвечивая каждый корень и каждую выбоину. Ветви над головой раздвинулись ровно настолько, чтобы утреннее солнце легло на дорожку золотистыми пятнами. Воздух стал гуще, теплее, напитался запахом хвои и дикого шиповника.

Нефёдов замолчал. Я обернулся и увидел, как его пальцы, потянувшиеся было к портсигару, замерли на полпути. Он не стал доставать папиросу. Даже у этого прожжённого циника хватило чутья понять, что закурить здесь – всё равно что плюнуть на пол в храме.

– Ваш лес… – начал он и осёкся. Прокашлялся. – Он живой? В смысле – по‑настоящему живой? Не как деревья, а как… существо?

– Он чувствует, – ответил я, не оборачиваясь. – Не думает, как мы. Но чувствует. И всё помнит.

Николай Семёнович переварил это молча. Несколько шагов мы прошли в тишине, нарушаемой лишь шорохом листвы и далёким перестуком дятла.

– Теперь я понимаю, – наконец произнёс он негромко, – почему Шатунов вас так боялся.

Я промолчал. Мне нечего было добавить. Шатунов боялся, потому что чувствовал то, чего не мог понять.

Лечебница показалась из‑за поворота. Сначала проступили очертания крыши, покрытой живым мхом, потом стены из тёсаного камня, переплетённые корнями, и наконец – широкое крыльцо, по обе стороны которого светились грибы‑фонари, бросая мягкий зеленоватый отсвет на ступени.

Нефёдов остановился. Его взгляд скользнул по фасаду.

– Что ж, – протянул он, и голос его звучал непривычно тихо. – А вот это уже не берёзовый сок.

Дверь открылась, и навстречу вышла Елизавета. В рабочем платье, с лёгкой улыбкой на лице. Никакой суеты, никаких лишних движений.

– Николай Семёнович, – она коротко кивнула. – Рада видеть вас снова.

– Елизавета! – Нефёдов мгновенно надел привычную маску галантности. – Какая приятная неожиданность. Хотя после вчерашних приключений, полагаю, мне не стоит удивляться ничему в этом поместье.

– Не стоит, – согласилась Лиза без тени улыбки. – Проходите. Всеволод предупредил, что вам понадобится осмотр.

– Осмотр? – Нефёдов покосился на меня. – Вы, оказывается, не только друид, но и доносчик. Уже успели передать мою медицинскую историю?

– Я ничего не передавал, – усмехнулся я. – Елизавета сама увидит всё, что нужно. Доверьтесь ей, Николай Семёнович.

Мы прошли внутрь. Лечебница встретила нас теплом и мягким светом – растения на стенах пульсировали в собственном, неторопливом ритме, наполняя воздух свежестью.

Лиза указала Нефёдову на кресло у окна и без лишних предисловий приступила к делу.

– Снимите перчатку, – попросила она. – Правую руку, пожалуйста.

Нефёдов подчинился с лёгкой иронией на лице, но я заметил, как дрогнули его пальцы, когда Лиза перехватила его запястье. Она осмотрела кожу – быстро, профессионально, без единого лишнего слова. Потом перевела взгляд на шею, чуть наклонила голову.

– Эта сыпь давно? – спросила она.

– Года три.

– Чем лечили?

– Мазь. Цинковая основа, кажется. Лекарь в Петербурге прописал.

– Выбросьте её, – отрезала Лиза. – Она маскирует, а не лечит. Цинк забивает поры и загоняет воспаление глубже. Через год начнутся язвы, а через два – придётся вырезать.

Нефёдов моргнул. Видимо, привык к лекарям, которые мнутся, подбирают обтекаемые формулировки и называют гнойники «небольшим раздражением кожных покровов». Лиза в обтекаемости замечена не была.

– Вы… весьма прямолинейны, Елизавета Павловна, – произнёс он.

– Я целитель, а не придворная дама, – она отвернулась к столу, где в ряд стояли склянки с отварами. – Мне платят не за комплименты, а за результат. Ногу покажите.

– Может, сначала познакомимся поближе? – попробовал пошутить Нефёдов, но Лиза даже не обернулась.

– Мы познакомились вчера, Николай Семёнович. Этого достаточно. Ногу, пожалуйста.

Нефёдов закатал штанину. Я увидел чуть искривлённое колено, старые шрамы и характерную припухлость, которая выдавала хроническое воспаление. Лиза ощупала сустав, надавила в двух точках – Нефёдов шумно втянул воздух сквозь зубы, но не издал ни звука.

– Кость срослась с разворотом, – констатировала Лиза. – Кто ставил?

– Костоправ из Волгина. В те времена кроме него никто не брался.

– Коновал, а не костоправ, – Лиза покачала головой. – Ладно, хуже уже не будет. Садитесь.

Она взяла две склянки. Первую – тёмную, с густой жидкостью, пахнущую чем‑то горьким и земляным – протянула Нефёдову.

– Пейте.

Нефёдов понюхал и скривился.

– Это точно для внутреннего применения?

– Пейте, – повторила Лиза, и в её голосе звякнула сталь. – Всё сразу, не морщась, не запивая. На пустой желудок. Отвар из трав раскроет капилляры и подготовит ткани к действию источника.

Николай Семёнович бросил на меня страдальческий взгляд. Я лишь развёл руками. В конце концов он сам приключений на моих землях искал. А тут выбор небольшой: либо монстры, либо лечебница.