Нефёдов вздохнул, зажмурился и выпил залпом. Его лицо прошло через четыре стадии за три секунды: отвращение, удивление, ещё раз отвращение и, наконец, мрачная решимость не показать слабость.

– Великолепно, – выдавил он. – Если это и есть ваш рецепт счастья, Елизавета, то я предпочту остаться несчастным.

– Это рецепт здоровья, – невозмутимо ответила Лиза, подливая вторую склянку в каменную чашу у бортика ванны с минеральной водой. – А теперь – раздевайтесь и в воду. Проведёте там не менее часа. Не вылезайте раньше, даже если покажется, что хватит. Мы будем снаружи.

Нефёдов посмотрел на ванну. Я видел, как в нём борется скептицизм с чем‑то другим – может быть, надеждой, которую он старательно давил последние двадцать лет.

– Ступайте, Николай Семёнович, – сказал я. – Худшее, что может случиться – вы просто примете ванну. Не самое страшное испытание для человека, который вчера стоял под дулом револьвера.

Нефёдов хмыкнул, но в итоге согласился.

Мы с Лизой вышли в соседнюю комнату. Она прикрыла дверь и только тогда позволила себе улыбку.

– Характер у него не сахар, – тихо сказала она.

– А у тебя? – слегка усмехнулся я.

– У меня характер идеальный, – она вскинула подбородок. – Для целителя. Ты мне лучше скажи, зачем барона сюда привёл? Только не говори, что из человеколюбия.

– Потому что Нефёдов – это голос аристократа, – ответил я. – Если он расскажет нужным людям о том, что испытал, через месяц к нам потянется уже столичная аристократия. А это деньги, связи и защита. Нам это нужно, особенно после вчерашнего.

Она помолчала.

– Только не продавай лечебницу, – тихо сказала она.

– Не собираюсь. Это моя земля, мой лес и моя магия. Нефёдов получит свою долю за посредничество – и ни копейки больше. Я не настолько наивен.

– Вот и хорошо, – Лиза кивнула. – А теперь иди. Мне нужно подготовить второй отвар для обтирания, когда он вылезет.

Я вышел на крыльцо лечебницы. Сел на ступени, подставил лицо солнцу.

Час прошёл в тишине. Я закрыл глаза и позволил себе просто дышать. Мана возвращалась – медленно, по капле, как вода в пересохший колодец. Каналы ныли, но уже не горели. Ещё пара дней – и я вернусь в форму. А пока придётся экономить каждую каплю.

Дверь за спиной скрипнула.

Я обернулся. На пороге стоял Нефёдов. Одетый, причёсанный, с привычным портсигаром в руках. Но что‑то в нём было другим. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что именно.

Он стоял ровно. На обеих ногах. Без привычного лёгкого наклона влево, которым компенсировал больное колено.

Нефёдов медленно поднял правую руку. Повернул тыльной стороной. Пошевелил пальцами. Кожа была чистой – ни единого красного пятнышка, ни следа сыпи, которая, по его словам, не отступала три года.

Потом он сделал шаг. Другой. Третий. Без хромоты. Без той едва заметной паузы на левую ногу, которую я отметил краем глаза с первого дня нашего знакомства.

Молчание затягивалось.

– Всеволод Сергеевич, – наконец произнёс Нефёдов, и голос его звучал так, как я не слышал ни разу за всё время нашего общения. Без иронии, без усмешки, без двойного дна. – Последние годы я просыпался каждое утро с болью в колене. Привык к ней, как привыкают к скверному соседу – терпишь, потому что деваться некуда. Сегодня, после часа в этой воде, я впервые не чувствую ни боли, ни дискомфорта.

Он замолчал. Достал папиросу, повертел в пальцах, но не закурил.

– Вы понимаете, что у вас здесь? – спросил он.

– Понимаю.

– Нет, – Нефёдов покачал головой. – Не понимаете. Вам двадцать с небольшим. Вы не знаете, что такое жить с болью, которая стала частью тебя. Которую ты перестал замечать, но она всё равно жрёт тебя изнутри, день за днём, по кусочку. Вы не представляете, сколько людей в Петербурге, в Москве, в каждой губернии отдали бы любые деньги за то, что я только что испытал. Любые, Всеволод Сергеевич.

Я встретил его взгляд. Лиза вышла на крыльцо за моей спиной – я слышал её шаги, но не обернулся. Она всё слышала. В её молчании читались гордость за свою работу и предупреждение одновременно: не продешеви. Хотя на этот счёт можно было не переживать – в прошлой жизни я провёл не одну сотню переговоров.

– Я рад, что помогло, Николай Семёнович, – слегка улыбнулся я.

Нефёдов усмехнулся – тень прежней иронии вернулась в его глаза, как верный пёс к хозяину.

– «Рад, что помогло», – передразнил он. – Вы, Всеволод Сергеевич, сидите на золотой жиле и говорите об этом так, будто нашли на дороге медный пятак. Ладно. Об этом поговорим позже. А сейчас позвольте мне просто пройтись по вашему лесу. На двух здоровых ногах.

Он спустился с крыльца и зашагал по тропе. Я смотрел ему вслед и думал о том, что самая эффективная реклама – это не слова, а опыт. Нефёдов теперь не просто союзник. Он – живое доказательство.

Лиза тронула меня за локоть.

– Ты видел его лицо? – тихо спросила она.

– Видел.

– Он не притворялся. Я проверила его через линзу, когда он выходил. Воспаление в колене ушло полностью. Сыпь – тоже. Источник вместе с особым отваром работает даже лучше, чем я рассчитывала.

Она помолчала. Потом добавила:

– Всеволод, это серьёзно. Если к нам повалят больные из столицы – мне понадобятся помощники, запас ингредиентов, место для подготовки…

– Знаю, – кивнул я. – Мы это обсудим, тебе не о чем переживать.

Вечер наступил быстрее, чем хотелось. Нефёдов вернулся с прогулки раскрасневшийся, бодрый и с тем блеском в глазах, который бывает у деловых людей, учуявших запах большой сделки.

Мы ужинали в моём кабинете. Обстановка скромная – дубовый стол, два кресла, свечи в бронзовых подсвечниках. Роскоши тут не водилось, но Нефёдов не из тех, кто оценивает хозяина по мебели. Он оценивал по тому, что хозяин может предложить.

– Итак, – Нефёдов откинулся в кресле, держа в руке чашку кофе. – Давайте начистоту, Всеволод Сергеевич. Я весь день хожу на своих двоих, как молодой жеребец. Сегодня днём был дождь, и перед этим нога тоже не болела. Да и сыпь исчезла. Потом я выспался у вас так, как не высыпался за неделю. Потому признаю, вы и правда смогли меня удивить – это куда лучше оленины. И я очень, очень хочу узнать, что вы от меня хотите.

– Прямолинейность – это заразно, – заметил я. – Елизавета дурно на вас влияет.

– Елизавета – золото, а не женщина, – без тени иронии ответил Нефёдов. – Если бы все петербургские лекари работали, как она, мы бы жили до ста лет и умирали исключительно от скуки. Но не уводите разговор в сторону, друг мой. Что вы задумали?

Я отпил кофе и поставил чашку.

– Санаторий, – сказал я. – Лечебница уже работает. Источник даёт стабильный эффект. Елизавета составляет индивидуальные курсы под каждого пациента. Мне нужны клиенты. Состоятельные, влиятельные, которым есть что лечить и есть чем платить. А вам, Николай Семёнович, нужно то, что вы получили сегодня. И возможно, кое‑что ещё.

Нефёдов прищурился. Он понимал, что свой долг за вчерашнюю поездку я уже отдал в виде излечения. И сейчас назревала новая сделка.

– Допустим. И какова моя роль в этом спектакле?

– Не в спектакле. Я предлагаю вам партнёрство. Вы рекомендуете лечебницу своим знакомым в Петербурге, Москве, где угодно. Вы же торговец и постоянно где‑то бываете. Ваше слово в аристократических кругах стоит дорого – я это знаю, вы это знаете. Одна ваша рекомендация – и через месяц у моего крыльца очередь из карет.

– И что я получаю?

– Двенадцать процентов от каждого клиента, которого приведёте лично. Ваше лечение – раз в сезон, бесплатно, как жест доброй воли и крепости нашей дружбы.

Нефёдов поднял бровь.

– Двенадцать? Я думал, вы начнёте с пяти, чтобы я мог поторговаться до пятнадцати. А вы сразу – двенадцать. Это щедро, Всеволод Сергеевич. Подозрительно щедро.

– Это справедливо, – поправил я. – И это не только плата за будущих клиентов.

Я выдержал паузу, глядя ему прямо в глаза.