– Десять страниц? – у Сухомлина дёрнулась бровь. – Барон, я могу написать и сто. Устав – это же целое произведение!

– Десять. И без “произведения”! Это не программа вечера, а свод правил. А теперь идите работать.

Сухомлин поднялся.

– Всеволод Сергеевич… Спасибо, что не стали при Горчакове меня отчитывать. Это… Я это оценил.

– Я отчитываю людей за закрытыми дверями, Владимир Кириллович. В отличие от некоторых, умею запирать их вовремя.

Он слегка усмехнулся, после чего вышел.

Я откинулся в кресле и выдохнул. Да уж, ситуация та ещё. Если так пойдёт дальше, то вместо барона‑друида превращусь в администратора отеля. С табличкой на двери: “Жалобы принимаются с 8:00 до 22:00”.

С этой мыслью потянулся к стопке бумаг, которые скопились на столе. Рутина, от которой в прошлой жизни я старался избавиться, нанимая помощников. Здесь таковых пока не было, но надеюсь очень скоро это изменить.

Среди бумаг обнаружился конверт с печатью налоговой, который пришёл сегодня утром. Я вскрыл его, развернул лист.

Там находилось официальное уведомление о том, что задолженность барона Дубровского В. С. перед уездной казной погашена в полном объёме. Аванс, переданный через купца Ладыгина М. И., принят, зачтён и оформлен надлежащим образом. Претензий к барону Дубровскому по налоговой части уездная казна не имеет.

Отлично! Хоть какие‑то хорошие новости. Долг‑то был погашен ранее, но официальная бумага мне была нужна. Пригодится ещё, когда Озёров начнет отправлять свои претензии через адвоката.

Я аккуратно убрал письмо в ящик стола к остальным важным документам. Потом взял перо и записал в конторскую книгу: “Налоговая задолженность закрыта. Подтверждение получено”.

Вдруг раздался тихий стук в дверь.

– Войдите, – разрешил я.

Дверь открылась. На пороге стоял Павел Демьянович.

Он вошёл, закрыл за собой дверь. Постоял секунду, оглядывая кабинет, как будто искал что‑то знакомое и не находил. Потом посмотрел на меня.

– Всеволод Сергеевич, – осторожно проговорил он. – У меня к вам серьёзный разговор. Если вы не слишком устали за день и сможете уделить мне немного времени.

– Присаживайтесь, Павел Демьянович, – я указал на кресло напротив. – Хотите чаю?

– Нет, благодарю, – он сел, сложил руки на коленях. – Не хочу отнимать у вас время. Скажу сразу.

Старик собрался с духом. Руки на его коленях сжались в кулаки.

– Я хочу уехать, – сказал Павел Демьянович. – И забрать Лизу с собой.

– Почему? – спокойно спросил я.

– Потому что мы приносим вам неприятности, барон, – он не отводил взгляда, но я видел, как ему трудно это говорить. – Озёров преследует нас обоих.

Я откинулся в кресле.

– Павел Демьянович, – начал я и говорил медленно, подбирая слова. – Я ценю вашу заботу. Но давайте будем честны друг с другом. Озёров преследует вас – это правда. Но он преследует и меня. Не потому, что я укрываю вас и Лизу. Он преследует меня потому, что ему нужны мои земли. Видит в них золотую жилу и не остановится, пока не получит то, что хочет. Или пока я его не остановлю. Ваше присутствие здесь – не причина его ненависти. Оно лишь добавляет ему ещё один повод. Но таковых у него и без того хватает.

Старик внимательно слушал.

– Более того, – продолжил я, – если уж говорить совсем прямо… Я рассчитывал на вашу помощь. Без Лизаветы мой санаторий – пустая коробка с красивыми стенами.

Павел Демьянович отвёл взгляд к окну. Там, за стеклом, в темноте едва угадывались силуэты деревьев.

Старик молчал. А выражение его лица я уже видел десятки раз в переговорных комнатах. Так выглядит человек, который пришёл сказать одно, а на самом деле хочет совсем другое.

– Павел Демьянович, – наклонился вперёд я, – мне кажется, вы пришли не только за этим. Есть ещё что‑то, о чём я не знаю?

Он сглотнул.

– Есть, – глухо сказал он и повернулся ко мне. – Есть одно дело. Которое мне нужно закончить. Я… рассчитывал на помощь дочери. Но сам вижу, что у неё здесь хватает забот.

– Что за дело? – спросил я.

– Может быть… – он замялся. – Может быть, если вы узнаете, в чём суть, то и вправду сможете помочь. Как‑нибудь иначе. И тогда Лизавета сможет остаться…

А вот это уже очень интересно!

– Рассказывайте, Павел Демьянович. Я слушаю, – кивнул я.

– Только… – он поднял на меня глаза, и в них читалась настоящая мольба, – только не осуждайте меня за этот рассказ. Пожалуйста…

Павел Демьянович долго молчал. Всё пытался собраться с мыслями. Не знал, с чего начать свою историю. В моём кабинете висела тишина, пока, наконец, старик всё же не решился рассказать мне правду.

– Всеволод Сергеевич, – он поднял взгляд. – Лизавета рассказывала вам, как у неё появилось “Сердце”? Тот артефакт, что пульсирует в её груди?

– Рассказывала, – кивнул я. – Знаю, что она была смертельно больна, и вы украли этот артефакт у барона Шатунова, чтобы спасти свою дочь. Внедрили его в её тело и тем самым усилили и её организм, и целительский дар.

Старик горько усмехнулся. Кажется, именно в этой истории и кроется какая‑то загвоздка.

– Не хочу вас расстраивать, барон, но… Это лишь красивая ложь. Сказка, которую я рассказал дочери, чтобы она не узнала правду обо мне. А что касаемо правды… Она куда более неприятная. Я ведь изначально похитил артефакт не ради неё. Понимаете? У меня были другие причины.

Ага… Двойная игра. Старик не так прост, как кажется. За немощью и раскаянием скрывается человек, который когда‑то был готов пойти на всё, лишь бы достичь своих целей.

Либо же им кто‑то манипулировал. Не думаю, что стоит тратить время на предположения. Сейчас я всё узнаю.

– Продолжайте, – попросил я.

– Граф Озёров… – Павел Демьянович поморщился, как только произнёс это имя. Будто выпил что‑то горькое. – Он давно грезил этим артефактом. Шатунов, будучи его вассалом, хранил “Сердце” у себя как свою новую семейную реликвию. Озёров знал, что в этой вещице сокрыта сила, способная многократно увеличить могущество любого мага. Он хотел её, но сам боялся марать руки. Вернее… Понимал, что не сможет уговорить собственного вассала на столь широкий жест. Вы ведь и сами знаете, Шатунов – тот ещё псих. Магия крови в сочетании с нездоровым рассудком – опасный коктейль. Граф всерьёз опасался, что если он пойдёт на Шатунова открыто, тот использует “Сердце” против своего господина.

– И тогда граф решил использовать вас, – тут же догадался я.

– Именно. Я был его личным лекарем, человеком, которому доверяли. Озёров приказал мне похитить артефакт. Это был не просто каприз. Граф собирался использовать “Сердце”, чтобы стать сильнее. Чтобы пробить брешь в защите ваших земель. Он хотел отнять поместье Дубровских ещё тогда, и артефакт должен был стать ключом. С ним он бы смог обойти любую друидическую магию. Но самое ужасное… Я был готов это сделать. Я послушался его. Похитил артефакт. Почти принёс ему “Сердце”, Всеволод Сергеевич.

Старик закрыл глаза, и его голос задрожал.

– Я чуть не убил одним махом сразу двух хороших людей. Окажись этот артефакт у Озёрова – и вас бы не стало. Он бы пришёл отбирать землю. И Лиза… Моя дочь не прожила бы и недели. Но когда я держал этот пульсирующий камень в руках, когда ощущал жар жизненной энергии в нём – я понял, что нужно делать. Решил спасти дочь и одновременно с этим защитить артефакт от графа. И тогда, ровно в тот момент, когда граф уже ждал меня, чтобы забрать артефакт, я внедрил его в Лизу. И велел ей бежать.

Теперь всё ясно. Так она и попала ко мне.

– Вы сделали её живым сейфом, – подметил я.

– Да. Поначалу все думали, что это Лиза сама каким‑то чудом украла его. Но Озёров не дурак. Через несколько недель он догадался, чьих это рук дело. Но за мою дерзость он не убил меня – нет, это было бы слишком милосердно. Он сослал меня в глухое баронство, где я стал не лекарем, а рабом с целительскими способностями. Думаю, вы понимаете, в чём разница. Ведь вы сами нашли меня там. Видели, в каком я был состоянии. И чем занимался…