Я постучал снова. Громче.

Музыка и смех не прекратились. Находящиеся внутри нас не слышали.

Ну просто замечательно! На месте Алексея Петровича я бы тоже в этой ситуации заподозрил неладное…

Горчаков за моей спиной побагровел ещё на два оттенка. Он еле сдерживался, что читалось по сжатым кулакам.

Так, медлить больше нельзя. Если так не открывают, перейдём к крайним мерам.

Я достал мастер‑ключ, вставил в замок и повернул.

Дверь открылась.

Приёмная была пуста. Следов того, что здесь происходило что‑то предосудительное, не было.

Однако звуки шли из дальней комнаты, дверь в которую была полуоткрыта. Это был рабочий кабинет, который мы оборудовали шкафами и даже закупили книг, чтобы пациенты могли почитать их вечерами.

Я прошёл через приёмную, заглянул в спальню – кровать заправлена, подушки на месте, никаких разбросанных вещей. Чисто.

Горчаков тоже это заметил, однако облегчения на его лице я не увидел.

Мы подошли к двери кабинета. Я толкнул её.

И остановился.

Сухомлин сидел на подоконнике, свесив одну ногу, и играл на укулеле. Маленькой, четырёхструнной, с корпусом из светлого дерева.

И здесь, в имперской глуши, этот инструмент выглядел настолько неуместно, что у меня на секунду перехватило дыхание от удивления.

Впрочем, этому миру ещё есть чем меня удивлять, ведь живу я в Российской империи совсем недавно и пока не выбирался дальше Саратовской губернии.

Сухомлин играл быстро, ловко, будто бы уже родился с этим инструментом в руках. И даже при нашем появлении он не остановился, настолько был увлечён процессом.

Наталья Андреевна Горчакова стояла у стены, прижав ладони к щекам, и смеялась. Глаза у неё блестели, и в них не было и следа той тусклой боли, с которой она приехала в мой санаторий. Лицо было розовым, живым. Головная боль, судя по всему, уже отступила.

Она была полностью одета, причёсана, в туфлях. Сухомлин – в жилетке, с закатанными рукавами. Расстояние между ними составляло три метра.

Ничего двусмысленного. Ни единого жеста, ни единого взгляда, который можно было бы истолковать неправильно.

Просто музыка… И из‑за этого весь скандал!

– Наталья! – голос Горчакова прозвучал громко.

Женщина вздрогнула, обернулась. Увидела мужа, и её улыбка на миг замерла. Потом она шагнула к нему и схватила за руку.

– Алёша! Ты должен это услышать! Владимир Кириллович играет совершенно невероятно! Ты знаешь, что это за инструмент? Он называется укулеле! Его привезли из Португалии, это безумно редкая вещь! У Владимира Кирилловича их целых три! Он обещал научить меня играть простую мелодию!

Горчаков стоял и молчал. Багровый цвет медленно сходил с его лица. Теперь он выглядел совершенно растерянно.

Сухомлин, надо отдать ему должное, среагировал мгновенно. Он соскочил с подоконника, убрал укулеле за спину и слегка поклонился.

– Алексей Петрович! Прошу прощения, что не слышали, как вы вошли. Звукоизоляция в этих стенах превосходная – дубовые двери, знаете ли. Виноват, увлеклись музыкой.

– Зачем вы заперлись? – Горчаков выдавил это сквозь зубы. Голос его ещё дрожал, но уже не от ярости, а скорее всего, от остаточного напряжения.

– Я? – искренне удивился Сухомлин. – Я не запирался. Наталья Андреевна, вы запирали дверь?

Горчакова смутилась. Её щеки порозовели.

– Я… кажется, по привычке повернула замок, когда входила. У нас в петербургской квартире замок такой же, я всегда запираю, когда прихожу домой. Даже не подумала…

Повисла мёртвая тишина. Все понимали, что произошло недоразумение.

Я молча стоял у дверного проёма и наблюдал.

Внутри у меня разворачивались два чувства разом. Первое – облегчение. Поскольку скандала и потери репутации удалось избежать. Сухомлин, при всех его странностях, оказался не дураком.

Второе чувство оказалось менее приятным. Я только что прошёл через десять минут чистейшего адреналина из‑за того, что женщина по привычке повернула замок.

– Владимир Кириллович, – сказал я негромко, – зайдите ко мне в кабинет через десять минут. Есть разговор.

– Разумеется, барон, – Сухомлин кивнул. И судя по выражению лица, уже понимал, что разговор будет не из приятных.

Я вышел из номера. В коридоре меня тут же нагнал Горчаков. Он вышел вместе с Сухомлиным, и тот, видя, что штабс‑капитан хочет разговора со мной, отправился сразу в поместье. Пускай‑пускай, в его случае, как говорится: “Перед смертью не надышишься”.

– Всеволод Сергеевич, – обратился ко мне Горчаков и вдруг замолчал. Потом выпрямился, как на параде. – Я обязан принести вам извинения. Я повёл себя недопустимо. Обвинения были необоснованными. Я… я погорячился. Простите.

Каждое слово давалось ему с трудом. Видно было, что извиняться этот человек не привык. Офицерская гордость – штука крепкая, её просто так не согнёшь. Но Горчаков себя согнул. И это говорило о нём больше, чем любая рекомендация.

– Бывает, Алексей Петрович, – легко ответил я. – Я понимаю, как это выглядело. У любого мужчины на вашем месте голова пошла бы кругом.

– И всё же…

– И всё же ничего не произошло. Давайте на этом и закончим. Ваша супруга, кстати, выглядит значительно лучше, чем вчера. Головные боли отступили?

Горчаков кивнул. Переход от неловкости к медицинской теме его явно застал врасплох, но он ухватился за эту возможность с благодарностью.

– Да. Наталья говорит, что со вчерашнего вечера ни разу не кольнуло. Впервые за полгода. Ваша Лизавета Павловна дала ей какие‑то капли, и после них она заснула как младенец. А сегодня – сами видели. Смеётся. Вон музыку слушает. Я её такой уже и не помню.

– Вот и хорошо. Пусть ходит к Лизавете на процедуры каждый день. Тогда эффекта от лечения надолго хватит.

Снова Горчаков кивнул. Протянул мне руку, и я пожал её.

Затем он ушёл к себе. Я же отправился обратно в особняк.

Сухомлин уже ждал возле моего кабинета. Без укулеле, надо отдать ему должное.

Он вошёл, сел напротив меня, положил руки на колени и молча ждал. Лицо у него было серьёзным, без обычной театральности.

– Владимир Кириллович, – начал я, – вы понимаете, что закрываться с чужой женой в её же номере – дурной тон? И это ещё мягко говоря.

– Понимаю, – кивнул он. – Но я не запирал дверь, Всеволод Сергеевич. Я не ожидал этого и, честно говоря, не обратил внимания. Когда играю – ничего вокруг не замечаю. Профессиональный недостаток, можно сказать.

– Это не оправдание.

– Знаю, – вздохнул он. На этот раз театрально.

– Тогда послушайте, – я наклонился вперёд и посмотрел ему в глаза. – Мне всё равно, запирали вы дверь или нет. Мне важен результат. А результат такой: муж нашей пациентки пришёл ко мне багровый от ярости и орал на моего слугу так, что его слышали на втором этаже. Ещё немного, и он бы выломал дверь. А потом сломал бы вам челюсть. И его бы оправдал любой суд в империи, потому что формально он защищал честь жены. Вы это понимаете?

Сухомлин побледнел. Впервые с момента нашего знакомства я увидел на его лице настоящую тревогу.

– Понимаю, – повторил он.

– Отлично. Тогда вводим с вами одно правило. С этого дня никаких закрытых дверей наедине с пациентами. Ни с мужчинами, ни с женщинами. Никогда. Если хотите музицировать – пожалуйста, для этого есть сад и общая гостиная. Если пациент приглашает вас к себе в номер – дверь остаётся открытой. Всегда.

– Хорошо, это несложно, Всеволод Сергеевич, – быстро кивнул Сухомлин. – Вы правы. Я должен был сам это всё предусмотреть. Профессионал моего уровня не имеет права допускать подобные двусмысленности. Этого больше не повторится, можете даже не сомневаться.

– И ещё. Завтра вы сядете и напишете мне устав санатория. Правила для гостей и для персонала. Кто, куда, когда и с кем может ходить. Какие помещения открытые, какие закрытые. Что допустимо, что недопустимо. Десять страниц максимум. Я проверю и утвержу. После этого устав будет вывешен в каждом номере.