– Налево, сынок. Ещё минут пять – и будет выход к реке.

Мы шли. Я считал шаги. На сто восемнадцатом впереди забрезжил слабый серый свет – луна за тучами.

И тут сзади раздалось тихое лязганье. Люк открыли. Это было хорошо слышно в узком коридоре, где звук легко распространяется.

Чернов всё‑таки нас нашёл.

– Бегом, – гаркнул я. – Павел Демьянович, держитесь за меня!

Мы пошли быстрее. Костя застонал – ноги у него ещё не работали в полную силу после отравления. Марина подхватила его крепче. Левачёв замыкал.

– Идите без меня. Я догоню, – остановился я.

– Барон, – Павел Демьянович обернулся. – Не дури.

– Идите!

Они пошли. Понимали, что времени на споры нет. Но на долю секунды я увидел в глазах старика желание остаться со мной.

Я остался в тёмном проходе один, спиной к выходу. В тридцати шагах впереди уже виднелся луч света из открытого настила, чьи‑то тяжёлые шаги стучали по железной лесенке.

Я приложил ладони к каменной стене хода. Каменная кладка – это не дерево, с камнем не умел работать.

Но эти стены были сделаны не из цельного камня. Между ними находился старый известковый раствор. Который, в свою очередь, делали на растительных смолах – так мне когда‑то объяснял Валерьян, когда я пытался понять, почему старые стены на моей территории “дышат” под моей рукой. Смола в растворе – это мёртвое дерево, размолотое в пыль. А я сегодня уже имел дело с мёртвым деревом.

Снова попросил помощи у клёна. Он находился уже далеко, пришлось тянуться. Попросил через ту ниточку силы, которую он мне по своей воле и протянул. Видимо, с этим деревом обращались не самым лучшим образом, раз оно вообще решило мне помочь.

Стена захрустела. Потолок прохода просел. Не обрушился, поскольку я не хотел обвала, в котором задохнётся и погоня, и я сам, а именно просел, сжался сверху вниз и с боков. Ход сузился от человеческого роста до полусогнутого, потом до карачек.

Шаги за поворотом замедлились, потом раздался сдавленный чертыхающийся вопль. Человек встал на четвереньки, пополз. А тоннель продолжал сужаться на его пути.

Он полз, наверное, минуту. Потом на какое‑то время остановился и пополз обратно.

Пока он ползал, я догнал свою группу у самого выхода.

Ход обрывался в заросли над тихой тёмной водой. Внизу, как и говорил Павел Демьянович, был каменный мосток, наполовину утонувший в камышах, и к нему привязана лодка. Обычная рыбацкая, крашенная некогда зелёной краской. Сейчас серая.

– Садимся, – тихо сказал я. – Игорь – на вёсла. Марина, Костя – на корму. Павел Демьянович – на нос. Я буду в центре.

Они молча сели. Левачёв взялся за вёсла неумело, с первого гребка чуть не потерял правое весло в уключине, но потом наладил ход. Я толкнул лодку от мостка, запрыгнул последним.

И только когда мы отплыли от берега метров на двадцать и нас укрыл камыш, я позволил себе выдохнуть.

Луна уже висела за тучами – тускло, смазанно. Вода была чёрная. Вёсла Левачёв вытаскивал тихо, старался не плескать. Никто не разговаривал.

С берега донеслись далёкие голоса. Потом – свистки. Кто‑то кричал. Но по берегу никто не побежал – у Чернова не было лошадей у реки, он их держал у конюшни, а ту мы прошли пешком.

Река несла нас вниз. Медленно.

Минут через десять Павел Демьянович, сидевший впереди, наконец обернулся ко мне. В темноте я плохо видел его лицо.

– Барон. Я должен сказать одну вещь. Пока мы не доехали до твоего дома, – голос у него был сиплый и осторожный.

Я молча кивнул.

– То, что они вас всех хотели убить, – продолжал старик, – это из‑за меня. Это я… Я во всём виноват.

Лодка шла медленно против слабого встречного тока, у самого берега, где нас было не заметно в зарослях камыша. Левачёв грёб равномерно, и было видно, что парень никогда раньше не сидел на вёслах, но упрямства в нём было не занимать – быстро освоился.

В камышах кто‑то один раз крякнул, потом замолчал.

Марина сняла с себя куртку и накрыла Костю. Тот уснул почти сразу, как только мы отплыли от мостка. Левачёв один раз обернулся на него, потом снова взялся за вёсла.

Я сидел в центре лодки, но лицо у меня было повёрнуто к старику. А тот сидел, смотрел в чёрную воду под бортом и собирался с духом.

– Говорите, Павел Демьянович, – сказал я. – Ни к чему тянуть резину, раз уж начали.

Старик тяжело вздохнул. И заговорил, продолжая смотреть в тёмную воду, а не на меня.

– Два с половиной года назад, – начал он, – Озёров послал меня к твоему отцу с небольшой экспедицией. Нас было трое: два агронома, один из которых ещё слабеньким магом земли был, и я. Сам должен был травы смотреть, они – почвы. Причём мы должны были разведывать тайно, чтобы батюшка твой покойный не прознал.

Он облизнул сухие губы.

Левачёв на вёслах чуть замедлился. Я заметил, что все внимательно слушают, но не стал останавливать старика. Навряд ли он скажет что‑то такое, что сможет мне навредить. Павел Демьянович – человек умный и рассудительный, сам всё прекрасно понимает.

– Ходили мы три дня, – продолжил старик. – Я по своим делам – травы смотрел, мох, ягоды. Агрономы – по своим задачам. Нашли мы на третий день один приточек малый. Я рукой ту воду зачерпнул, лизнул – и у меня, старика, в ту минуту по позвоночнику прошлась горячая волна. Слабость и боль в суставах вмиг сняло. Я такую воду в жизни не пил. Только сегодня ещё раз попробовал…

Он наконец поднял глаза. В них отражались только камыши и серое небо.

– И я, сынок, всё записал. Всё, как есть. Я же не знал, для чего сведения собираются. Думал, что для научного архива, что граф просто хочет узнать обстановку на соседних землях. И я написал, что трава здесь крепче ярославской в полтора‑два раза. Что срубленное у вас дерево держит ману лет двадцать, по моим предположениям. Что вода из того приточка чистит кровь и обладает целебными свойствами. Что ягода здешняя, если её сушить правильно, держит свойства не один год. Я составил подробный отчёт. Честный. Агрономы свой написали – тоже честный. И мы отдали всё это Озёрову.

Я медленно кивнул.

– А потом, сынок, я про эту экспедицию и позабыл. Моё дело было только собрать сведения и сдать. Что там граф с бумагами делает – не моего ума дело. Прошло месяца три. И к графу наведался с визитом один из ваших соседей‑баронов.

– Шатунов? – догадался я.

– Он самый. Я их разговор случайно услышал через стенку, пока ждал одного пациента на осмотр. Речь шла о твоём отце. Они его между собой «пропойца» называли. Не очень уважительно. Озёров говорил Шатунову, что, мол, ждать осталось недолго, природа сама своё возьмёт. А Шатунов сказал: «Природа, Константин Ильич, штука медленная. У меня есть способы ускорить природу». Озёров рассмеялся. И сказал: «Не нужно пока. Если само не сложится за полгода – тогда поговорим».

Я смотрел ему в лицо и чувствовал, как у меня в висках начинает медленно стучать.

– Отец мой умер совсем недавно, – сказал я.

– Несколько месяцев назад, – подтвердил старик. – И Шатунов в те недели жил у Озёрова. Жил три недели, а уехал с довольной рожей. Я его в коридоре встретил – он меня узнал, кивнул, а глаза у него были такие… – Павел Демьянович покачал головой. – Я целитель, сынок. По глазам кое‑что читаю. У него во взгляде в тот день всё было написано. Но других доказательств нет у меня.

Я молчал. Река нас несла, и Левачёв больше не грёб – просто держал вёсла в уключинах.

Шатунов. В моей картине мира этот человек уже занимал отдельное место – мы с ним столкнулись, дело дошло до дуэли, проникновения на его земли для ремонта печати. И теперь он находится в одной из психиатрических больниц, а вопрос с управлением его землями не решён.

Знал бы раньше, что есть такие подозрения, то ни за что бы не оставил его в живых. Впрочем… ещё представится возможность закончить начатое, ведь рано или поздно он выйдет из клиники.