— Ведь ты не хочешь, чтобы мои зубы попробовали твою мокрую плоть? — его шепот, холодный и обещающий расправу, обжег её бедра.

Слова и жгучая боль от шлепка пронеслись по ней очищающим пламенем. Катя лежала неподвижно, боясь даже вздохнуть, пока её лоно, отяжелевшее от влаги и невыносимого ожидания, продолжало пульсировать в паре миллиметров от его губ.

Она чувствовала себя оголенным нервом, выставленным на растерзание хищнику. Сердце, бешено колотясь в груди, выбивало рваный ритм, который, казалось, отдавался гулом в самых висках. Катя намеренно, до крови закусывала собственные губы, пытаясь отвлечься, перебить эту невыносимую, тягучую нужду острой вспышкой физической боли, пока он, властно раздвинув её бедра, жадно всасывался в её пульсирующую плоть.

Воздух в пентхаусе стал горячим, густым и липким, словно плавясь от их общего напряжения. Она судорожно жмурилась, проваливаясь в темную бездну ощущений, где не было ничего, кроме его губ и собственного, ставшего чужим, тела. Её колени мелко и бесконтрольно дрожали, не в силах вынести этот резонанс покорности и вожделения, а татуированные руки Артема, мертво зафиксировавшие её бедра, не давали ей ни единого шанса на спасение от этой сладостной агонии.

Он ощущает её окончательный предел, упиваясь тем, как её тело, ставшее воплощением абсолютной покорности, вибрирует под его весом. Он прерывается, заставляя её захлебнуться внезапной пустотой, и нависает над её вспотевшим, пылающим лицом. Взгляд Кати расфокусирован, затуманен пеленой из безумства и вожделения; она беззвучно молит, не смея издать ни звука, пока всё её естество крупно дрожит, а твердые соски, касаясь его каменной, горячей груди, вышибают из неё остатки рассудка.

Он медленно, издевательски углубляется головкой в раскрытые, сочащиеся влагой складки, едва ощутимо раздвигая их своим жаром. Катя не шевелится, свято соблюдая его приказ, лишь замирает, боясь дышать, и не сводит глаз с лица своего мучителя. Артем сейчас невероятно красив: влажные губы приоткрыты в тяжелом дыхании, темные локоны небрежно спустились на лоб, а потемневшая, почти черная синева его глаз проникает в каждую её клеточку, выжигая там его имя.

— Хорошая девочка, — наклонившись к самому её уху, шепчет он, обжигая чувствительную кожу.

Артем чуть подается вперед всем своим напряженным, литым телом, на один мучительный сантиметр входит в её тесноту и тут же, не давая насытиться, выходит обратно, оставляя её на грани физического безумия.

Катя чувствует, как её тело выгибается в немом спазме, пальцы судорожно скребут ковер, а из горла готов вырваться тот самый позорный, долгожданный крик о пощаде, который станет её полной капитуляцией.

— А теперь, умоляй меня! — его голос, сорванный и диктующий. — Кричи и проси!!! — он наконец разрешает ей выпустить весь разожженный, им самим, буйствующий огонь. —Пожалуйста! Артем! Войди...возьми меня! — выкрикнула, пока её тело, конвульсивно дрожало под его весом. Ее голос, сорванный и охрипший, заполняет тишину пентхауса мольбой. — Ну же… что тебе еще нужно?!!! — надрывный крик обжигает лёгкие, — Молю.

Артем замирает на секунду, и на его лице расцветает триумфальная улыбка искусителя.

Он начинает медленно и тяжело протискиваться в её тесное, изнывающее лоно. Каждое микродвижение его раскаленной плоти ощущается как вторжение захватчика. Когда он входит наполовину, растягивая её ткани до предела, из груди Кати вырывается мучительный, первобытный крик, в котором боль и запредельный восторг сливаются воедино.

— Дааа, блять! — этот выдох, пропитанный грязным облегчением и матом, звучит как её окончательное перерождение.

Артем снова улыбается, видя, как эта «правильная девочка» исчезает, оставляя место дикому, порочному существу, которое он сам взрастил этой ночью. Он входит на полную глубину, до самого упора, окончательно «вскрывая» её и впечатывая в ковер. Его восхищает её дикое, неконтролируемое желание и то, как жадно её тугие стенки обхватывают его стержень, пытаясь удержать каждую каплю его власти.

Он начинает раскачивать её, медленно и мучительно выходя почти до конца, чтобы снова вонзиться, ощущая, как сжимающие мышцы Кати судорожно пульсируют вокруг него. Темп нарастает, превращаясь в безумную скачку. Артем переходит к сокрушительной, грубой силе, начиная трахать её с яростью гонщика на последнем круге.

Катя задыхается под его мощными толчками, её связанные руки бьются о пол, а тело, ставшее послушным инструментом в его руках, резонирует от каждого сокрушительного удара, окончательно принимая клеймо испорченности, которое он выжег в ней этой ночью.

Катя вскидывает ноги, оплетая его бёдра, и неистово выгибается навстречу каждому сокрушительному толчку. Их мокрые, разгорячённые тела с влажным звуком скользят друг об друга, смешивая пот, страсть и запах адреналина в единый дурманящий коктейль. Артем, властно накрыв её шею ладонью, фиксирует её голову на ковре, и после последнего, предельно грубого толчка, пронзающего её до самого естества, Катя срывается в бездну.

Она кончает с протяжным, надрывным криком, до белизны в костяшках сжимая связанные кулаки над головой. Всё её тело содрогается в мощных, неконтролируемых конвульсиях, а из плотно зажмуренных глаз медленно стекает одинокая слеза — смесь изнеможения, восторга и мощнейшего экстаза.

Ладонь Артема на её горле сжимается ещё крепче, почти лишая воздуха, и он, издав глухой, звериный рык, кончает вслед за ней, извергаясь на впалый мокрый живот своей раскаленной властью. В этот миг в пентхаусе замирает само время, оставляя их двоих в эпицентре разрушительного шторма.

Артем тяжело обрушивается на неё, придавливая своим весом, пока их бешеное дыхание постепенно выравнивается в звенящей тишине.

Тишина пентхауса, пропитанная запахом секса и их телами, казалась густой и липкой. Артем, медленно повернулся к ней, его пальцы, ещё подрагивающие от недавнего оргазма, коротким, точным движением высвободили её запястья из кожаного плена. Катя лежала неподвижно, не в силах издать ни звука, ощущая, как огнём горит её щека, хранящая жар его пощёчин, а на бледных руках проступают багровые, отчётливые следы от ремня. Её ресницы мелко вздрагивали, глаза были плотно закрыты, словно она пыталась удержать внутри последние осколки своего привычного мира.

— Очнись, Снегурка, — Артем коротко, победно усмехнулся.

Он легко поднялся, совершенно нагой и расслабленный, подошёл к панорамным окнам, за которыми беззвучно мерцал город, и закурил, выпуская струю серого дыма в потолок. Катя, превозмогая слабость в теле, с трудом приподнялась и уселась на ворсистый ковер. Медленно смахнув растрепанные волосы с плеч, она завороженно смотрела на его тёмный силуэт, невольно отмечая безупречную красоту его широких плеч и мощных, мускулистых ног. В эту секунду к ней пришло ледяное осознание: он получил абсолютно всё, что хотел.

— Ты... мне вызовешь такси? — осторожно, почти шёпотом, спросила она, кутаясь в собственную наготу.

Артем медленно обернулся, вдавливая окурок в пепельницу, и его стальной взгляд пригвоздил её к месту.

— Зачем? — коротко бросил он, направляясь с ее сторону, взглядом обводя её идеальный в своей порочности вид: растрёпанные локоны, влажно прилипшие к груди, пылающие алым щёки и огромные, наполненные шоком и удивлением глаза.

— Сейчас мы примем душ, — возвышаясь над ней неоспоримой силой, — и спать. Не забывай, — он чуть склонил голову, наблюдая за тем, как она пытается прикрыться волосами, — завтра у тебя пара по макроэкономике. А препод, как ты знаешь, не допускает опоздавших, — протягивает широкую ладонь, приглашая в душ.

Утро ворвалось в спальню бесцеремонно, расплескав по шелковым простыням ослепительное золото солнечных лучей. Катя открыла глаза, щурясь от непривычной яркости, и на мгновение замерла, впитывая тишину огромного, пустого пространства. Рядом, на соседней подушке, всё еще хранившей вмятину от тяжелой головы и менотловый аромат, белел клочок бумаги.