— Я знаю, что ты хочешь сказать, — Артем шутливо склоняет голову к плечу, не отрывая взгляда от хрустального бокала. — Все то, что я уже говорил тебе в подвале. Помнишь? Ты, урод, помнишь, мою беспомощность, ее слезы и крики, через скотч... — его губы сжимаются, — и вспомни свою холеную рожу, когда ее распяли на полу, а меня начали резать.

Внизу, в восьмиугольнике, начинается первый акт расправы. Стас, неуклюже сжимая тяжелый мачете, пятится назад, пока не упирается спиной в холодную сталь решетки.

Дэн надвигается на него медленно, с пугающей пластичностью хищника, сконцентрировано смотря точно на свою цель. Он демонстративно вскидывает руки в стороны, открывая корпус и приглашая мажора к атаке, словно издеваясь над его беспомощностью.

Стас, доведенный до исступления слепящим светом и страхом, делает резкий, размашистый выпад мачете. Но Дэн лишь слегка смещает центр тяжести, пропуская лезвие в миллиметре от себя. В ту же секунду рука Джокера совершает молниеносный, почти невидимый глазу росчерк.

Тонкая алая полоса мгновенно проступает на черной ткани костюма Стаса в районе предплечья. Публика на ярусах взрывается неистовым ревом, видя первую кровь.

— Смотри внимательно, Антон Александрович. Рот твоего сына заклеен так же плотно, как и твой. Ему некому крикнуть. И помощи ждать не от кого. Сегодня он один на один со своим «слугой» и нет ни одного шанса, Дэн не предоставит ему ни единой возможности. А зрители...забавно, публика даже не догадывается, что присутствует на смертельном шоу. Для них это игра, некая разрядка...

На табло секундомер отсчитывает первые минуты, а суммы ставок на победу Джокера начинают расти по экспоненте, пока Стас судорожно перехватывает мачете, осознавая, что этот «танец» только начался.

Артем медленно поворачивает голову к привязанному мужчине, и в холодном свете витрины ложи его глаза кажутся абсолютно черными. Он произносит слова негромко, почти интимно, перекрывая гул беснующейся внизу толпы.

— Я знаю, какое у тебя сейчас желание. И то, что ты готов отдать свою жизнь взамен сыну... Сейчас я понимаю тебя, как никто другой. Ты испытываешь нечеловеческую пытку, и это страшнее физической боли, не правда ли? Сидеть в метрах от сына и наблюдать, как его жизнь медленно утекает — это самое страшное. Но ты сам сделал выбор, пока он у тебя был.

Артем делает небольшую паузу, вглядываясь в расширенные зрачки Антона Александровича сквозь прорези балаклавы.

— Я просил тебя... А знаешь, ведь я никого и никогда не просил в жизни, считая это слабостью. Но слабостью для меня оказалась та девчонка, из-за которой я готов тебе продемонстрировать твой персональный ад! Я обещал тебе! Наслаждайся...за каждое брошенное поганое слово в ее сторону, за каждый удар, за каждую поломанную мою кость и усмешку...Ах дааа...Катя мне сказала, что вы там трахнули подругу ее. Она попросила меня, напомнить тебе об этом, — он резко взмахивает рукой в гипсе ударяя точно в цель, до характерного хруста носовой перегородки, — Есть попадание! Очко мне, — взрывается в смехе, покачивая головой.

Он снова переводит взгляд на ринг, где Дэн, словно танцуя, уходит от очередного неуклюжего взмаха мачете. На черном настиле расцветает новое багровое пятно — Джокер нанес еще один молниеносный, издевательский порез, метя в плечо. Стас хрипит, его движения становятся рваными и тяжелыми, а толпа внизу, подогреваемая каждым движением «платинового» хищника, заходится в экстазе.

Артем крепче сжимает бокал, чувствуя, как лед обжигает пальцы. Он видит, как отец Стаса содрогается всем телом, пытаясь разорвать ремни, и в этот момент на табло загорается уведомление: «Зрители требуют смены темпа».

— Тебе нравится то, что ты видишь, Антон Александрович? — голос Артема звучит пугающе спокойно на фоне этого безумия. — Признайся, тебя ведь захватывает этот сценарий. Что-то мне подсказывает, что ты больной ублюдок, твоя «святая месть» за сына была лишь удобным поводом выпустить своих демонов. Я более чем уверен, что у тебя в шкафах скопилось достаточно грязных секретов, чтобы заполнить ими всю эту Арену.

Он делает паузу, медленно прокручивая в ладони бокал, в котором лед уже почти растаял.В этот момент на табло «Арены-Х» проценты ставок на ЖЕСТОКОСТЬ взлетают до критической отметки, и Джокер, словно почувствовав это, замирает перед Стасом, медленно поднимая свой нож для следующего, более глубокого надреза. Его фигура напрягается, а в светло-голубых глазах за прорезями маски вспыхивает холодный, садистский азарт. Он больше не играет — он исполняет волю своего друга, превращаясь в безупречный инструмент ликвидации.

На черном настиле восьмиугольника не видно крови, она лишь матовыми пятнами впитывается в покрытие, сливаясь с темнотой. Черный костюм Стаса тоже скрывает масштаб повреждений, делая его раны невидимыми для глаз, но ощутимыми для сознания. Парень дышит хрипло, мачете в его руке дрожит, вычерчивая в воздухе рваные круги.На табло загорается: ЛИКВИДАЦИЯ.

Дэн оборачивается к стеклу vip — ложе. Его дыхание размеренное, взгляд демонически глубокий. Он вскидывает руку с ножом, словно направленной стрелой на отца Стаса, в немом жесте, обращаясь именно к нему. Он тот, кто сейчас отберет жизнь его сына.

Дэн делает обманный выпад, заставляя Стаса раскрыться, и наносит серию молниеносных, глубоких ударов. Он работает как хирург, вскрывая те самые точки и узлы, про которые он говорил Антону Александровичу. Последний, виртуозный взмах именного ножа — и сталь прочерчивает финальную линию.Стас замирает, его глаза за маской расширяются в осознании конца, и он тяжело, как подкошенный, рушится на колени, а затем заваливается лицом на черный настил. В подвале завода воцаряется секундная, звенящая тишина, прежде чем Арена взорвется окончательным, первобытным восторгом.Артем в ложе медленно опускает бокал, не сводя глаз с неподвижного тела.

— Финал, Антон Александрович.

Голос Джокера, усиленный динамиками, ледяным бархатом стелется над притихшей Ареной:

— Как я и обещал… никакой смерти. Только искусство чистого поражения. Сегодня выиграл я.

Под суетливый шепот трибун обмякшее тело Стаса уносят с черного настила. Его отец, Антон Александрович, в VIP-ложе бессильно роняет голову на грудь. Его плечи вздрагивают в беззвучном, ломаном ритме.

Артем сидит, откинув голову на кожаное изголовье, и равнодушно наблюдает за происходящим. Виски в бокале давно разбавлен растаявшим льдом. В какой-то момент он ловит себя на мысли, что крики толпы внизу кажутся ему шумом прибоя — таким же монотонным.

— Позже, к тебе придет Макс. Он сделает это быстро, — задумчиво, не смотря на поверженного, склонившегося в поражении врага.

С трудом, превозмогая колющий спазм в ребрах, Артем поднимается. Он опирается на костыль, морщась от того, как гипс тянет ногу вниз. Ему больше не нужно смотреть. Ему не нужно видеть финал.

Повернувшись спиной к залитой светом Арене, он медленно ковыляет к выходу из ложи. Каждый шаг дается с боем, но в голове пульсирует один образ. Он хочет домой. Он хочет к своей Кате — единственному чистому существу в этом гнилом мире, ради которой он сегодня добровольно сошел в ад.

Три месяца спустя.

Осенний дождь тяжелыми каплями хлещет в панорамные окна пентхауса, превращая огни ночного города в размытые неоновые пятна. В гостиной царит густой полумрак, разбавленный лишь тусклым свечением дизайнерских бра.

Артем неподвижно сидит в глубоком кожаном кресле, полностью восстановившийся. Его пристальный, тяжелый взгляд прикован к Кате, застывшей в центре комнаты. На ней лишь белоснежное кружевное белье, резко контрастирующее с загорелой кожей; рассыпанные по спине волосы отливают золотом в сумерках, а в глазах вместо прежнего страха горит порочный, темный огонь вожделения.

— Сними, — роняет он короткую команду.

Она подчиняется мгновенно. Движения легкие, плавные и лишены тени стыда — теперь в них сквозит лишь откровенная похоть, готовность служить и подарить своему хозяину самые горячие моменты.