Это был ОН. Волков Артем Викторович и Штейн. Холодный педант в белоснежной рубашке и дерзкий зверь в черной коже сливались в одного человека.

В этот миг в Кате, что-то окончательно надламывается. Стена контроля рушится, погребая под обломками правильную девочку-отличницу. Она чувствует себя ошпаренной этим открытием, обожженной до самой глубины души правдой, которая хлещет наотмашь сильнее любого оскорбления.

Догадка пронзает сознание — он знал. Он всё это время наблюдал. А сейчас намеренно топит, методично опускает на глазах у однокурсников, упиваясь своим абсолютным превосходством.

Каждое его слово — изощренная пытка. Но за что? Зачем эта жестокая игра?

Ярость, горькая и неуправляемая закипает в груди прилежной студентки. Импульсивно, совершенно не оценивая риски и последствия, Катя дернувшись резко вскакивает со стула, который с грохотом падает на паркет, взрывая вакуумную тишину аудитории. Катя стоит, тяжело дыша, её лазурные глаза горят безумной синевой, направленные прямо в ледяное лицо, губы сжимаются в рокоте гнева.

— Сукин сын!!! — вырывается из ее груди крик отчаяния, ставя невидимую пощечину преподавателю.

В аудитории повисла такая тишина, что было слышно, как кровь стучит в висках Кати. Она стояла, вцепившись в край его стола и ее «Сукин сын» все еще звенело в воздухе.

Волков медленно, с убийственной неспешностью откинулся на спинку кресла.

Он не вздрогнул.

Он лишь поднял на неё взгляд — пустой, лишенный всяческого узнавания. Кто-то в аудитории даже ахнул. Мажоры — Стас и Вадим подались вперед, пожирая Катю взглядами, предвкушая ее окончательное падение. А Жанна в шоке прикрыла рот ладонью, изумленно хлопая наращенными ресницами.

— Значит, сукин сын, Скворцова? — сделал издевательскую паузу. — Поистине, самый смелый ответ на незнание материала. Но в академической среде за скудоумие, прикрытое аффектом, баллы не начисляются, — почти игриво склонил голову к плечу, как будто забавлялся с маленьким мышонком, попавшим в капкан.

— Вы...вы..., — дрогнувшим голосом, почти задыхаясь от волнения, — задавали вопросы не по теме, — сжимая яростно кулачки, пытаясь держать рассыпавшийся портрет отличницы.

— Вы обвиняете меня в вопросах не по теме? — его голос прозвучал ровно. — Макроэкономика — это не набор определений из методички. Это наука о поведении субъектов в условиях жесткого дефицита ресурсов и внешнего давления. Я проверял вашу способность к системному анализу. И вы продемонстрировали полную профнепригодность.

Катя стояла ровно, но внутри нее все содрогалось, каждое слово било хлыстом. Её колотило ознобом, а перед глазами плыли темные пятна от унижения. Но только она решила сделать вновь попытку ответить в этой убийственной дуэли, он поднял руку в запрещающем жесте.

— Сейчас я говорю! — жестко бросил он, резко вставая с кресла, нависая темной тенью над беспомощной студенткой. — Ваша модель поведения — это хаос, — продолжал он препарируя её взглядом. — Вы не аргументируйте, вы истерите. Как только условия задачи вышли за рамки ваших конспектв, вы перешли на личности. Это расписка в интеллектуальном бессилии. — опустив глаза, демонстративно подправляет манжеты пряча татуировки, ведь она увидела, а именно этого он и добивался, — Зачетку на стол. Немедленно. Оценка будет соответствовать вашему...фактическому уровню.

Катя отступила, прижимая зачетную книжку к груди. В ней клокотала ярость, смешанная с невыносимой обидой и бессилием.

— Нет, — выдохнула она, — я не сдам ее вам. Вы намеренно вышли за рамки программы. Это не справедливо. Это не зачет, это издевательство!

Волков медленно убрал руки в карманы. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но глаза сузились, превращая его взгляд в змеиный.

— Программа определяет минимум для посредственностей. А в вас лишь заученная ограниченность. Покиньте аудиторию немедленно. Вы свободны от зачета, но не от ответственности за субординации. Через час в мой кабинет. И постарайтесь не усугибить свое шаткое положение. Любимова, прошу, — он с полным спокойствием взмахнул рукой, подзывая следующую студентку к зачету.

Катя схватила сумку и не видя ничего перед собой от застилающих слез, вылетела в коридор. Она чувствовала себя распятой, а в ушах все еще звенел его голос, лишенный всяческих эмоций.

Катя сидела на широком мраморном подоконнике, подтянув колени к груди и сжимая в онемевших пальцах зачетку. Коридор гудел. Тяжелая дверь то и дело распахивалась, выпуская однокурсников. Они выходили расслабленные, шумные, довольные, весело размахивая зачетками с заветной отметкой.

— Я сдала! Кать, прикинь, вытянула! — Жанка подлетела к ней вихрем, сияя от счастья, но тут же осеклась, наблюдая за поникшим лицом подруги. — Ой...Катюнь, ты как? Совсем плохо, да? Козёл он! Ну ничего, попробуй его задобрить в кабинете, слезу там пусти. Не совсем ведь он конченный, сердце должно быть, — теребит на острую коленку в попытках приободрить.Катя молчала, ей ничего не хотелось говорить, в той ситуации, в которой она и сама ни черта не понимала. Слова застряли комом в горле. Она не могла объяснить подруге, что её сейчас тошнит не от страха перед пересдачей, а от едкого, удушающего чувства предательства и открытой насмешки.

В этот момент из кабинета вывались компания мажоров во главе красавчика факультета — Стаса. Они притормозили рядом, намеренно громко переговариваясь, чтобы его слова дошли до адресата.

— Че, Скворцова, классно он тебя нагнул? — он оскалился, картинно подмигивая Кате. — Нашей «королеве знаний», красной шапочке оказалась не по зубам Волк. Ха.

Они захохотали, их издевательский смех эхом отразился от высоких сводов коридора. Катя стиснула зубы, до неприятного скрипа. Ей было невыносимо обидно. Тот самый человек, который еще ночью, ей шептал «тише, маленькая» и ласкал, так, что она забывала своё имя, сегодня устроил публичную порку. Он методично, на глазах у этих ничтожеств, выставил ее психованной дурой, растаптывая достоинство с тем же холодным азартом, с которым владел телом.Дверь аудитории снова открылась и в коридоре воцарилась тишина.

Вышел Он. Волков шел по коридору своей привычной, чеканной походкой, безупречный с пустым взглядом. Его идеальный дорогой костюм и туфли из крокодиловой кожи ослепляли. Он прошел мимо подоконника, даже не повернув головы, словно никого вокруг не существует.

— Скворцова, — низким сухим голосом, разрезал посторонний шум. Он не замедлил шага, не обернулся. — В мой кабинет через пять минут. С зачеткой.Мажоры за спиной снова прыснули, Жанка испуганно сжала локоть, а Катя почувствовала колкий озноб. Она медленно слезла с подоконника, чувствуя десятки любопытных и злорадных взглядов.Ровно через пять минут она стояла перед дубовой дверью, не предполагая, что ее ждёт фейерверк событий и открытий. ***Щелчок замка за спиной Кати прозвучал в стерильной тишине кабинета, как финальный аккорд её прежней жизни. В помещении царила приятная прохлада от кондиционера, которая мгновенно остудила её пылающие щеки, но усилила внутренний озноб. Воздух был пропитан его ароматом — океанской свежестью и терпким цитрусом.

Артем Викторович стоял у окна, приняв обманчиво расслабленную позу и небрежно опираясь на подоконник. Его высокая фигура в рубашке четко выделялась на фоне яркого дневного света. Он молчал, и это тяжелый, препарирующий взгляд заставил Катю нервничать так сильно, что пальцы, сжимающие зачетку, начали медленно дрожать. От него исходила будорожущая, каждую клеточку тела, энергетика. Подавляющая. Его глаза — голубые стекляшки буквально леденели душу.

— Смелее, Скворцова, — голос прозвучал подчеркнуто буднично, почти мягко, что пугало сильнее крика. — И закрой, пожалуйста, замок.

Он медленно выпрямился, отрываясь от подоконника и начал не спеша подворачивать рукава. Дюйм за дюймом открывались узоры его предплечья, обнажая хищную вязь татуировок. В стерильной обстановке кабинета они смотрелись, как клеймо, окончательно стирая грань между преподавателем и ночным искусителем.