Очередной хлесткий удар кожаного ремня Катя встретила уже не вскриком, а протяжным, глубоким стоном, который завибрировал в её горле. Боль, вспыхивающая на нежной коже ягодниц, мгновенно трансформировалась в электрический разряд, прошивающий позвоночник и концентрирующийся внизу живота тяжелой, пульсирующей влагой. Артем, охваченный первобытным ритмом, плавно и мощно двигал бедрами, ощущая, как его мокрый от слюны член беспрепятственно скользит в её горячем, податливом ротике, а вспухшие губки, уже умело, обхватывают чувствительную кожу.

Катя чувствовала себя абсолютно, пугающе живой в этом тотальном подчинении. Ей до безумия нравилось, что каждое её движение, каждый вдох диктовались его волей. Ожидание нового удара стало для неё приятной пыткой: когда кожа вновь обожгла тело, она, повинуясь инстинкту покорности, еще сильнее прогнулась в пояснице, выставляя себя под его ремень, и заглотила его член до самого предела, чувствуя его жесткий пульс на своем языке.

Артем, наблюдая за этой метаморфозой своей «Снегурки», захлебывался собственным восторгом. По рельефному торсу скатывались капли пота, блестя в полумраке спальни, тело простреливало точечными ударами блаженства. Он чувствовал её предельное, граничащее с самоотречением послушание, и это доводило его до исступления.

— Умничка... — прохрипел он, когда его терпение окончательно лопнуло.

Когда он резко вышел из ее рта, Катя осталась стоять на коленях, тяжело дыша; тонкая нить слюны блеснула на ее подбородке, а щеки горели лихорадочным румянцем. Внизу, в промежности, все пульсировало и ныло от невыносимого желания, которое он методично раздувал своими ударами и приказами. Но передышки не последовало.

Артем одним властным движением перевернул её к себе спиной. Его пальцы зацепили край, отяжелевших от возбуждения трусиков, стянул вниз, скользя по нежной коже бедер. Катя застонала, чувствуя приближение его плоти к эпицентру ее удовольствия, раскаленный, тяжелый взгляд Хозяина, замершего за её спиной в предвкушении финального акта этого ночного «наказания».

Артем накидывает кожаный ремень на её шею, превращая его в импровизированный ошейник, и резким, но контролируемым движением притягивает Катю к себе. Она испуганно вскрикивает, чувствуя, как прохладная кожа ошейника смыкается на горле, но этот страх мгновенно переплавляется в обжигающее густое упоительное подчинение.

— Тишеее, тише... доверяй мне, — его голос, пропитанный низким бархатом, обволакивает её сознание, вытесняя волю.

Он накрывает её губы властным, собственническим поцелуем, буквально выпивая её прерывистый выдох, пока его пальцы медленно и методично затягивают петлю. В ту же секунду, не давая ей опомниться, он одним тягучим движением проникает в её податливую глубину, растягивая под свой размер, заполняя её до самого предела.

Катя падает на кровать, упираясь ладонями в мягкую поверхность, когда Артем грубо отталкивает от себя ее тело, контролируя движения затянутым ремнем. Каждое скольжение в неё было плавным, с пугающей анатомической точностью. Он ощущал, как её тугие, обжигающе влажные стенки судорожно обхватывают его стержень, пытаясь удержать каждый миллиметр его вторжения.

Не выпуская ремня, он натягивает этот поводок вверх, вынуждая Катю запрокинуть голову и подставить шею под его безраздельную власть. Её пальцы до белизны в костяшках впиваются в белое белье, а тело сотрясает волна острого, пульсирующего наслаждения. Артем глухо хрипит под натиском собственной нужды. Он начинает ускоряться, одной рукой удерживая ремень, а другой — ритмично и хлестко впечатывая ладонь в её пылающие ягодицы, где на фарфоровой коже уже отчетливо горят багровые следы от его ладони. Этот акт абсолютного, беспрекословного подчинения стирает грани его рассудка.

Артем поймал ее ритм, превращая каждый толчок в сокрушительный удар. Он чувствовал, как ее внутренние мышцы начинают судорожно сжиматься, как ее дыхание превращается в прерывистый свист, а спина выгибаться в немой мольбе. Она была на самом краю...

Именно в этот момент он резко дергает ремень на себя, заставляя её плотно прижаться к его торсу, запрокинув голову на его плечо. Она жалобно мычит, лихорадочно облизывая пересохшие губы, находясь в миллиметре от бездны.

— Не так быстро, моя сучка, — Артем зло и торжествующе усмехается ей в самое ухо, упиваясь тем, что и её оргазм подвластен только его воли. — Ты не кончишь, пока я не разрешу. Сдерживайся. Слушай только меня.

Он наотмашь хлопает её по красной коже, заставляя вскрикнуть от смеси боли и восторга, возобновляя движение — мучительно медленно, дразняще, заставляя буквально стонать от невыносимого напряжения. Катя мычит, ее тело горит, а разум застилает красный туман.

Он ускоряется, безжалостно вторгаясь в её податливую, пылающую плоть, и каждый его сокрушительный толчок отзывается в теле Кати электрическим разрядом. Ремень на её шее натягивается до предела, контролируя каждый жадный, судорожный вдох, то даруя секундную свободу, то вновь обрывая кислород. В звенящей тишине пентхауса слышны лишь влажные, ритмичные шлепки их вспотевших тел и его тяжелое, звериное хрипение. Одной рукой Артем мертво фиксирует её талию, вминая в себя, а другой продолжает удерживать натяжение кожи, грубо и неистово терзая её трепещущее тело.

Перед глазами Кати всё темнеет, мир сужается до этой точки соприкосновения, где внизу живота уже зарождается ослепительная, невыносимая сверхновая. Нехватка кислорода кружит голову, оставляя только острые ощущения, его крепких рук, его грубых толчков, тихих успокаивающих шептаний, вызывая невероятный диссонанс, как танец ЛЮБВИ и СМЕРТИ. Когда твой разум покидает тело, не принадлежащее уже себе. Его контроль на всем. Над дыханием, телом, желанием, над дрожью ресниц и капелькой слезы. Только он решает, только его воля, как Хозяина.

Её ноги сотрясаются в мелкой дрожи, не в силах больше выносить этот натиск, в то время, когда и Артем на пределе: вены на его висках вздулись, а мышцы превратились в раскаленный камень. Это было безумие, которое снесло крышу обоим, стирая границы между болью и наслаждением.

Когда жар стал абсолютным, Артем внезапно срывается на бешеный темп. Он с силой сжимает её грудь, почти причиняя боль, и в тот момент, когда Катя срывается в беззвучном сокрушительном оргазме, он намертво затягивает ремень, перекрывая доступ воздуха, одновременно впиваясь в ее открытые губы своим ртом, забирая последний стон себе.

Катя содрогается в конвульсиях, ощущая внутренний взрыв, который разрывает её сознание на мириады искр. Нехватка кислорода лишь усиливает этот эффект, превращая оргазм в мучительное, запредельное блаженство, от которого темнеет в глазах. Её внутренние стенки в безумном спазме мертво сжимают его член. Артем с утробным рычанием, впившись зубами в нежную кожу её шеи, окончательно теряет контроль, с гортанным матом изливается, содрогаясь от мощнейшего выброса адреналина и страсти.

Несколько секунд в комнате царит тишина. мертвая...блаженная…

— А теперь дыши, — выдохнул Артем, резко отпуская ремень и разжимая объятия.

Катя, лишенная опоры, тут же обессиленно рухнула на кровать. Ее легкие судорожно втягивают воздух, тело обмякло, превратившись в безвольную, счастливую массу. Она лежала на животе, уткнувшись в подушку, чувствуя, как по бедрам стекает его тепло, а мир вокруг возвращается в свои орбиты.

Кожаный ремень, всё еще сохранивший тепло его ладони, соскользнул с шеи Кати и змеей замер рядом, на белоснежной простыни. Она лежала неподвижно, чувствуя, как каждая клеточка её существа плавится в изнеможении. Внутри всё еще вибрировало эхо его сокрушительных толчков, а легкие жадно, с хрипом втягивали прохладный воздух пентхауса, восполняя нехватку кислорода после того самого, финального затягивания петли.

Мир вокруг расплывался в золотистом тумане блаженства. Она ощущала обжигающую пульсацию внизу живота и саднящую тяжесть в мышцах, но эта физическая разбитость приносила невероятное, почти мистическое успокоение.