– Читаю и не верю, – продолжил я восхищаться рассказами, вычленяя из текста самые яркие фразы. – Это не заметки, а высокая литература! А как ты описываешь обозников! Вот этот эпизод, когда телега застряла в грязи, а мужики её вытаскивали. Я сам там был и всё видел. Но ты разглядел больше. Для меня произошёл рядовой момент. Но ты увидел мозолистые руки, лица, как они ругались – не зло, а по привычке. И как потом вместе смеялись. Понимаешь? В этом и есть жизнь.

– Просто… – Белозёров запнулся. – Я думал, что если не записать, то забудется. А мне жалко забывать. Каждый день, даже самый тяжёлый – это часть чего‑то большего. И люди, с которыми мы едем, не просто обозники или солдаты. У каждого своя история, боль и радость.

– Вот именно, – я хлопнул ладонью по тетради. – Это и называется талант! Не все видят. А ты видишь. И можешь рассказать так, что другой тоже увидит, пусть мысленно.

Я замолчал, перелистывая страницы. Дошёл до Оренбурга. Иван описывал город безжалостно – грязь, разруху, безнадёгу. И при этом курящие солдаты, улыбающиеся возницы, переругивающиеся бабы, идущие к колодцу с вёдрами. О людях он писал совсем иначе: тепло, с болью и уважением.

– Вот здесь, – я ткнул пальцем в абзац. – «Старый солдат стоит на посту, опустив ружьё. Мундир на нём штопаный, сапоги худые. А смотрит в степь, и в глазах такая тоска, будто он там похоронил всё, что имел». Это потрясающе, Иван! В двух строчках – целая жизнь!

– Я просто записал, как было, – тихо сказал он. – Этот солдат, его зовут Егор. Он мне рассказал, что жена его недавно умерла, а дети сейчас у сестры. И ему просто рвёт душу изнутри.

– Вот видишь. Ты не просто смотришь, а слышишь и впускаешь людей в себя. Это редкий дар!

Я отложил тетрадь, посмотрел на Белозёрова. Он сидел, ссутулившись, сжимая кружку обеими руками. Я знал, что у него на душе. Знал и молчал до этого. Но сейчас, в тишине кабинета, решился.

– Иван, – сказал я негромко. – Я знаю про Анну. Ты её любил. Не отнекивайся, я вижу.

Он вздрогнул, поднял на меня глаза. В них была боль. Та самая, которую я носил в себе всё это время. Большая, невыносимая и мальчишеская. Юноша открыл рот, хотел что‑то сказать, но не смог. Только кивнул, и губы его задрожали.

– Не надо ничего объяснять, – произношу ободряюще. – Я понимаю. Она была… необыкновенной. Я сам это знаю. И то, что ты её любил – не стыдно. Сложно не влюбиться в столь светлую и чистую девушку.

Белозёров всхлипнул, отвернулся. Плечи его тряслись. Я не стал его утешать – глупо. Боль надо выплакать, иначе она засохнет внутри и отравит всё. Я просто сидел рядом, пил чай и ждал. За стеной раздался тихий кашель. Небось, Антип намекает, что ужин готов. Вот же бесчувственный человек.

– Я… я просто смотрел на неё иногда, – наконец выдавил Ваня. – Издалека. Она была… как солнце. Нельзя смотреть прямо – ослепнешь. Но и отвернуться нельзя.

– Знаю, – повторил я. – Я сам так смотрел. И до сих пор смотрю, когда мысленно представляю её образ. Она теперь на небе, Иван. И наверное, смеётся над нами – двумя дураками, которые сидят в палатке и тоскуют. Ведь жизнь продолжается, и надо прожить её так, чтобы было не стыдно на смертном одре.

Он слабо улыбнулся. Слёзы ещё не высохли, но дыхание ровнялось.

– Ваше сиятельство, а вы не сердитесь на меня?

– За что? За то, что ты любил Анну? Да мы с тобой соперники, Иван. Самые мирные соперники в истории. Ни вызова, ни дуэли, ни крови. Только тетрадь и кружка чая.

Он не знал, что ответить. Сидел, смотрел в пол. Я решил сменить тему – слишком тяжело ему было. Парень и так держался изо всех сил. А каково мне! Но приходится успокаивать человека.

– Слушай, – сказал я. – Надо непременно издать твои заметки. Начнём печатать отрывки в литературном приложении к «Коммерсанту». Думаю, рассказы произведут фурор. Скажу больше, твои заметки станут похожи на разорвавшуюся бомбу. Литературную, конечно. Только не останавливайся на достигнутом, и начинай писать полноценную книгу. Тогда твои мысли точно останутся для истории.

Секретарь удивлённо поднял голову.

– Я? Книгу? Ваше сиятельство, это же просто дневник. Кому он нужен?

– Ты не понимаешь. Твои заметки не просто нужны, а необходимы, – я взял тетрадь, помахал ею в воздухе. – Здесь вся Россия! Настоящая, не парадная! Не та, что по паркету в мундирах расхаживает и орденами незаслуженными трясёт. А та, что в грязи по колено, с мозолистыми руками, с болью в глазах. Та, которую никто не хочет видеть. А ты её увидел и показал.

Он молчал, переваривал. Потом спросил:

– А как же Григорий Потёмкин? Её Величество? Надо ведь испросить дозволения. Если я напишу правду про разруху, сожжённые деревни и чиновников‑воров, а вы напечатаете, то возникнут проблемы. Вас и так сослали. Не хочу, чтобы из‑за меня стало ещё хуже, – Белозёров уже пришёл в себя и вернул привычную рассудительность.

– А мы не будем просить разрешения, – усмехаюсь немного зло. – Это ведь дневник, путевые заметки. Иди, я дочитаю рассказы до конца.

Иван вышел, а я остался один, перелистывая его тетрадь. Вот секретарь описывает, как люди разбивают бивуак – споро, слаженно, без лишних слов. Далее кашевар мешает кашу в котле, а бойцы подшучивают над ним. Затем описывается, как выставляют караулы и укладываются спать. Кто на телеге, иные на земле, укрывшись шинелью. Простые вещи. Но до чего же хорошо написано! Без дурацкой красивости и ложного пафоса. И от этого становится теплее и одновременно больнее.

Я закрыл тетрадь и положил на край стола. Решено! Не издать эти рассказы – сродни преступлению. Пусть люди читают и видят правду. Может, что‑то изменится.

А ещё – это мина замедленного действия. Идеологическая диверсия, способная расшатать высшее общество, оторвавшееся от настоящей жизни страны. Ну, и у одной жирной немки с её прихлебателями полыхнёт в одном месте. Пусть не расслабляются после того, как сплавили меня в глухомань. Я ещё и на хозяйственном фронте хорошо поработаю. Мои успехи станут постоянным укором неумехам и казнокрадам на государственной службе. Спокойно не будет никому.

Перед сном я вышел из дома. Луна висела над степью – огромная, жёлтая. На валах горели костры, караульные перекликались. Где‑то фыркнула лошадь. Простые, вечные вещи, о которых Иван напишет завтра. И сделает это так, что у читателя сожмётся сердце.

Я вернулся, лёг, но долго не мог уснуть. Ворочался, думал об Анне, Иване и России. О том, что даже в самые тёмные времена находятся люди, которые видят свет. И рассказывают о нём другим. И это – главное. Страна должна жить не только военными и экономическими успехами. Без таких людей, как Белозёров, мы становимся беднее духовно. А для русского человека это сакральное понятие.

Глава‑15

Август 1775 года. Орская крепость. Российская империя

Я немного иначе представлял себе службу. Понимаю – оборонительная линия и глушь. Только меня, как трясина засосали хозяйственные проблемы. Естественно, был смотр личного состава, проверка укреплений, умений артиллеристов, выход с разведчиками в степь и наблюдение за их работой. Но в остальном…

Небольшим развлечением стал втык Алаеву, которого заставили навести порядок внутри крепости, убрав мусор и тонны навоза, загадившие улицы. Однако чиновник воспринял приказ с небывалым энтузиазмом, показав чудеса организаторского искусства. Его больше заботила начавшаяся планомерная ревизия всего подчинённого мне хозяйства. Крепостных аудиторов не подкупишь. У них немного другая мотивация – свобода и переход в купеческое сословие. Никто не сможет её перебить.

А потом начала приносить плоды моя рекламная кампания, если так можно выразиться. Касимов провёл хорошую агитацию, и народ поверил. Люди, конечно, сложные. Одни из разрушенных деревень, другие – беглые с уральских заводов Демидова и подобных ему изуверов, третьи – от помещиков из Астраханской и Тамбовской губерний. Пошли косяком, как лососи на нерест. Слухи разлетелись быстро. Мол, добрый граф Шереметев хлебом не обидит, приютит и поможет. Пусть хоть так, а далее пришлось вести переговоры.