Виллем снова задумался, оставив в покое вино. Через некоторое время он зачем‑то ещё раз оглядел мой кабинет.

– Меня мучают сомнения, что это будет игрушечный флот, Ваше сиятельство. Особенно учитывая, что вы замахнулись на наследство Вест‑Индской компании. Значит, в будущем русские моряки поплывут через Атлантику. Что сейчас звучит как глупая сказка. Хорошо, что не в Азию, – хмыкнул гость, но осёкся, глядя в мои глаза. – Впрочем, я не удивлюсь и этому.

Мы снова немного помолчали. Я пил принесённый Антипом чай, а Брандт о чём‑то размышлял. Не говорить же ему про новое государственное образование под названием САСШ, с которым я планирую дружить? Англичане долго будут воевать с американцами. Так почему на этом не заработать?

– Есть ещё один важный вопрос, который зададут хозяева банка. Почему именно ван Ланшот? Как я уже говорил, в Нидерландах много сильных банкирских домов. Тем более некоторые успешно работают с Россией.

Значит, я не ошибся, и вино не мешает Брандту думать. Силён мужик!

– Всё просто. Ван Ланшоты – коренные голландцы, протестанты и республиканцы, если мерить старыми категориями. А я предпочитаю не иметь дел с оранжистами, англичанами и людьми, у которых родина там, где им выгодно.

В Нидерландах достаточно специфическая экономическая ситуация. Весомая часть финансового капитала страны принадлежит иностранцам, в основном евреям. Те, в свою очередь, делятся на сефардов и ашкенази. Особых конфликтов между ними нет, как и дружбы. К представителям вечно гонимого народа добавляются и другие мигранты – шотландцы Хоупы, англичане Клиффорды и Бэринги, итальянцы Строцци. Естественно, хватает и своих воротил, вроде тех же Холлов, Гопе и де Смет. Ещё есть немцы и гугеноты.

Но основу финансового могущества этого крохотного государства заложили такие семьи, как Лопес Суассо, Перейра, Мокатта и уже упомянутые Строцци. Первые три рода – сефарды, сбежавшие с Пиренеев. Самое забавное, что даже в период испано‑голландских войн торговля и финансовые операции между странами продолжались. Думаю, Брандт потому и поверил моим словам, что Нидерланды очень завязаны на Испанию.

Касательно политической составляющей, то здесь всё любопытно. Именно евреи‑банкиры поддерживали оранжистов, то есть сторонников монархической системы правления во главе с герцогами Оранскими. Тогда как протестанты и часть ашкенази, завязанные на католическую Австрию, стояли на республиканских позициях. Вот такой винегрет, в котором я так и не разобрался. Вроде должно быть наоборот.

Зато всё прояснила коронация Вильгельма III, ставшего королём Англии сто лет назад. Большая часть оранжистов, считай евреев, перебралась в Лондон, где быстро подмяла под себя Сити и английскую торговлю в целом. Они, конечно, оставили свои представительства в Амстердаме. Но отныне основная деятельность Коэнов, Голдсмитов и Соломонов связана строго с делами Альбиона. Бывшая родина для них – это одна из кормовых баз, которую они сольют, когда будет выгодно. Думаю, вскоре так и произойдёт. Потеря большей части испанского золота и торговли в Новом Свете добьёт голландцев, превратив их в банальных купцов и перевозчиков. Богатых и влиятельных, но без поддержки государства. А ведь ещё сто лет назад они громили английский флот в устье Темзы и захватывали Чили. Тогда их по‑настоящему боялись.

И конечно, многие оставшиеся банкирские дома будут вынуждены договариваться или идти под руку вчерашних товарищей, вовремя перебравшихся за канал. Так уже сделали Хоупы, фактически объединив усилия с Силлемами и Бэрингами. Забавно, одной из крупнейших голландских финансовых структур рулит триумвират из англичан, евреев и шотландцев.

А есть настоящие патриоты вроде ван Ланшотов, Мизов, Пирсонов и Холлов. Правда, у них многое завязано на протестантство, что не отменяет строго национальной, а не международной ориентации. Поэтому я выбрал ван Ланшотов как средний банк, имеющий минимум интересов в Англии. Хотя связи, конечно, есть. Глобализм придумали задолго до XX века.

Мой расчёт строился на том, что Йохан ван Ланшот, нынешний глава банка, прекрасно понимает неотвратимость войны и ограниченность своего манёвра. Во Франции протестанты не нужны, там поляна уже поделена, как и в Священной Римской империи. Дания давно под голландским финансовым контролем, Швеция – под англичанами. Пруссия себе на уме, а Россия слишком бедна и непредсказуема. Турцию тоже окучивают Париж с Лондоном. И куда податься бедному банкиру в случае тотальной блокады и захвата судов? Поэтому Гамбург – оптимальный вариант, куда уже переведена часть активов. А моё предложение создать транспортную компанию глава банка точно рассмотрит. Ведь корабли будут строиться и оснащаться за чужой счёт. С голландской стороны – только базы умирающей Вест‑Индской компании и фрахт.

Вот и посмотрим, что получится. Думаю, ван Ланшот согласится. Будет торговаться за каждый флорин и выбивать себе большую долю, но дело в шляпе. У протестантов просто нет выхода, иначе придётся вариться в собственной песочнице под надзором англичан.

Утро в столице выдалось морозным и одновременно солнечным. После нескольких хмурых дней люди будто расцвели. Солнечные лучи обильно проникали и в большой кабинет, позволяя увидеть даже названия на корешках книг. Обстановка располагала к неге или немедленной прогулке. Однако собравшуюся троицу волновали совершенно иные вопросы.

Первое. Желание трудиться.  

В крепостном поместье крестьянин работает на барщине из‑под палки. Его цель – отбыть повинность, а не сделать хорошо. Качество труда низкое, потери ресурсов высокие.

Тогда как наёмный работник латифундии заинтересован в результате. От его усилий зависит заработок, поэтому он работает быстрее, качественнее и бережнее относится к инструментам.

Вывод: производительность свободного работника в два‑три раза выше, чем у крепостного.

Второе. Гибкость и издержки.  

Крестьяне в крепостном поместье – это постоянные расходы. Их надо кормить даже в неурожайный год, зимой, во время эпидемий. Сократить количество ртов нельзя. Продать или купить крестьян можно, но это капитал, а не переменные издержки.

Латифундия: работники нанимаются на сезон или под определённые задачи. В межсезонье владелец не платит. При падении цен или неурожае он быстро сокращает издержки, сохраняя предприятие.

Третье. Механизация и новинки.  

Крепостное поместье: внедрение сложных плугов, борон или севооборотов наталкивается на вредительство. Крестьяне ломают непонятные инструменты или используют их небрежно. Помещик несёт убытки, а крестьяне видят в новшествах лишь дополнительную барщину.

Латифундия: владелец покупает технику, потому что это снижает зависимость от сезонных рабочих и повышает качество обработки. Наёмный работник обучен и заинтересован технику беречь.

Четвёртое. Переработка и остаточный доход.  

Крепостное поместье продаёт сырьё – зерно, лес, пеньку. Попытки построить винокурню или мануфактуру наталкиваются на воровство и вредительство.

Латифундия нацелена на глубокую переработку (мука, спирт, ткань, канаты, стекло, сыры), что даёт максимальную прибыль. Работники разделены по специализациям, предприятие работает как единый механизм. Доход несопоставим с крепостным поместьем.

Пятое. Капиталовложение и развитие.  

Крепостное поместье: помещик живёт на ренту, проедая её в столицах. Деньги не возвращаются в производство, а тратятся на предметы роскоши.

Латифундия: прибыль вкладывается в механизмы, землеустройство, дороги, мануфактуры. Это не просто хозяйство, а основа для развития промышленности.

Шестое. Общественная стабильность.  

Крепостное поместье: сосредоточение тысяч недовольных, несвободных людей на одной территории – это постоянная угроза бунта. Помещик вынужден жить в страхе, обзаводиться охраной и привлекать армию на случай восстания.