– У нас уже есть покровитель – генерал‑губернатор, – к разговору присоединился Болотов. – Если он согласится стать почётным председателем, то это даст необходимую защиту.

– Захочет ли Волконский связываться с такой историей? – засомневался Трубецкой.

По идее, князь прав. Генерал‑губернатор, как ни крути – политик. А значит, человек зависимый от придворных группировок. И вообще, как‑то мы узко мыслим.

– Дмитрий Юрьевич прав, – произношу под удивлённый возглас Болотова. – Нам нужно такое прикрытие, чтобы на него не могли повлиять никакие обстоятельства. Поэтому я завтра же напишу наследнику престола и попрошу его разрешить Наталье Алексеевне возглавить Попечительский комитет.

Соратники сначала замолчали, а потом дружно закивали. О фигуре такого масштаба они не подумали, хотя великая княгиня прямо напрашивается на подобную должность. Пусть совершает добрые дела, заодно знакомится со своей новой страной.

Далее пошла деловая беседа, где каждый из собравшихся делился своими мыслями. Мы договорились, что каждый из нас назовёт по два‑три человека, которые могли бы войти в комитет. Потом встретимся, обсудим кандидатуры и пригласим тех, кто подходит, и отсеем лишних.

Я вышел от Трубецкого около пяти вечера, отказавшись от обеда. Лучше поем в Кусково, куда сейчас же направлюсь. На душе было благостно. Мы не просто строим здания и открываем школы. МОП создаёт систему, способную работать без нас и показать пример другим обществам, которые непременно возникнут.

Сев в карету, я развалился на сиденье и задумался о более глобальных вопросах. Оставим за кадром, что удивителен сам процесс слияния сознания графа Шереметева и человека из будущего. Это давно меня не удивляет, дело в другом.

Год получился насыщенным. Я оглядываюсь назад и понимаю, что сделано немало, хотя многое только начато. В Москве заработала первая школа, осенью откроются ещё три и Коммерческое училище, а следом за ними – больница. Это, пожалуй, то, чем можно гордиться больше всего. Не заводами и не торговлей, а тем, что дети перестанут умирать брошенными на улице, а больные – гнить заживо в своих избах без медицинской помощи. Но нельзя забывать о создании торгово‑промышленного концерна. Мне ведь надо где‑то черпать деньги на многочисленные проекты. А ещё пора прижать воровскую вольницу, окопавшуюся в Зимнем дворце. Меня даже охватил охотничий азарт. Посмотрим, кто кого.

[1] В 1764 году, когда только состоялась закладка фундамента первого корпуса Воспитательного дома, из 523 принятых младенцев 424 умерли, то есть смертность составила 81,1 %. 1765 год поступило 793 младенца, умерло 597. 1766 год – 742/494. 1767 год – 1089/1073. Далее смертность пошла на убыль.

В 1771–1773 годах, когда в Москве свирепствовала эпидемия чумы, младенческая смертность составляла 40–45 %. В 1774 году смертность составила 24,5 %.

За окнами Зимнего дворца серое петербургское небо нависало над городом, нагоняя сумрак в кабинете императрицы. Слугам даже пришлось зажечь одну лампу, чтобы стало светлее. Екатерина сидела за секретером, барабаня пальцами по столешнице, и даже не подняла голову, когда вошёл Шешковский.

– Ваше императорское величество, – начальник Тайной экспедиции замер у двери выжидая.

– Подойди, Степан Иванович, – голос императрицы звучал необычно сухо. – Я прочитала твой отчёт. Да и без него новости сыплются аки снег в январе.

Некоторое время императрица молчала, затем вдруг задала вопрос.

– Тебе не кажется, что мы выпустили вожжи, и повозка этих фрондёров катится непонятно куда? А Шереметев будто насмехается и придумывает новые каверзы. Под благовидным предлогом, конечно. Ещё и эти дурни, засевшие в Москве, пляшут под его дудку, – наконец Екатерина совладала с эмоциями и махнула главе экспедиции рукой. – Рассказывайте, Степан Иванович.

Шешковский приблизился и остановился на почтительном расстоянии, держа перед собой папку с документами. Он давно не видел правительницы в столь расстроенных чувствах.

– Осмелюсь доложить, что граф Шереметев, Ваше Величество, человек деятельный. За последний год его Московское общество прогресса…

– Знаю я, что они сделали, – перебила Екатерина, резко вскинув голову. – Школы построили, училище открыли, больницу заложили. Водопровод в Москве затеяли. Коммунальную службу создали, какой ни в одной европейской столице нет.

– Всё так, Ваше Величество. И сие есть дела богоугодные, полезные для государства.

– Полезные? – императрица усмехнулась, откидываясь на спинку кресла. – В высшем свете только о москвичах и говорят! Понимаю, что ветреные персоны больше обсуждают последнюю театральную постановку, бал у Воронцова или нового любовника графини Толстой. Но всё это пыль и тлен. Уважаемые люди смотрят на Москву, делают выводы и собираются брать с них пример. У них на устах фамилии Шереметев, Трубецкой, Демидов и Болотов. Мол, какие молодцы! Истинные поборники идей прогресса и Просвещения! А императрица, стало быть, в сторонке стоит?

Шешковский молчал, понимая, что вопрос риторический. Ещё он знал о чудовищном тщеславии самодержицы. Сейчас ей лучше не перечить. Обида так и выплёскивалась через маску невозмутимости.

– Между прочим, это я дала волю Шереметеву, – продолжала Екатерина, немного совладав с чувствами. – Делай, говорю, добрые дела, просвещай народ. А он взял да и распоясался! И ведь граф на словах сдерживает обещания, в политику не лезет, перестал свои статейки писать, разве что сказки и стишки печатает. Только не нравится мне всё это. Слишком много Николай с соратниками воли взял.

Императрица поморщилась, словно от зубной боли.

– Граф ведёт себя скромно, Ваше Величество. Он даже перестал давать балы и приёмы, оградившись от московского высшего света. Шереметев в основном мечется между Кусково и заводами в Калужском наместничестве. Первую скрипку среди москвичей играют Трубецкой и Разумовский. Николай Петрович также ведёт переписку со многими вельможами, но она касается сугубо коммерческих дел.

– А это вы точно проверили? – сварливо спросила Екатерина.

– Самым тщательным образом, Ваше Величество. Мы читаем всю корреспонденцию графа. Также я устроил своего человека в МОП и получаю сведения через канцелярию Волконского. Ничего предосудительного, только дела коммерческие.

Степенно ответил Степан Иванович, умолчав, что никак не может подобраться к личному гонцу Шереметева. Только тот ездит в сопровождении большой охраны с обозом, и личность его неизвестна. О переписке с доверенным человеком графа в столице агент Тайной экспедиции узнал случайно. Самое любопытное, проговорившийся лакей затем исчез. Что навевает на определённые мысли, которые Шешковский гонит от себя, как надоедливых мух. Неужели его переигрывает какой‑то мальчишка?

– Видите ли, Ваше Величество. Меня больше смущает другая деятельность графа, – глава экспедиции нарушил вдруг возникшее молчание. – Судоходная компания.

– Знаю. Миних с Мильгуновым мне все уши про неё прожужжали. Когда об этом одновременно говорят президенты Коммерц‑ и Камер‑коллегии, то просто так не отмахнёшься. Россия получила семь купеческих судов большой грузоподъёмности. Но главное, нам дали фрахт в Европе, – проговорила Екатерина, явно повторяя чьи‑то слова. – Я, как государыня, должна этому радоваться. Дело действительно нужное, которое должно показать путь другим русским купцам. Ведь получается, за год держава увеличила свой торговый флот на четверть. Пусть корабли куплены у голландцев и англичан, зато экипажи на них в большинстве наши. Ещё «Русская торговая компания» начала возводить свою верфь под Петербургом. Что порадовало Адмиралтейств‑коллегию. Ведь на случай войны эти мощности можно использовать для постройки боевых кораблей. Сплошной прибыток со всех сторон.

Шешковский о подобных разговорах знал, поэтому не стал никак комментировать слова императрицы. Ему важнее уточнить, какие решения правительница приняла по всем пунктам его доклада. Главу экспедиции не покидали смутные ощущения сделанной ошибки. Развитие национальной промышленности и торговли – дело хорошее. Сама Екатерина Алексеевна одобряет подобные вещи. Но…