Выхожу из задумчивости и натыкаюсь на два удивлённых взгляда. Казак со стариком, наверное, подумали, что барин блаженный или совсем умом тронулся.

– Антип, – зову слугу, тотчас распахнувшего дверь. – Выдай Андрею и Демьяну по штофу моей водки. А затем найди колокольчик, бездельник. Устал я уже глотку драть, чтобы тебя дозваться. Вам же огромное спасибо! Думаю, вскоре свидимся. Надо бы послать людей на разведку. За работу хорошо заплачу, и не водкой, а деньгами с зерном.

– Ничего страшного, ваше сиятельство, – поклонившись, произнёс Чумаков. – Мы с удовольствием и водкой возьмём.

Улыбнувшись, машу рукой, чтобы мужики уходили. Они действительно помогли, ещё и подняли мне настроение.

Следующим посетителем оказался Ермолай. Хотя сложно так назвать человека, которому позволено открывать двери моего кабинета с ноги. Дядька был хмур, говорил отрывисто.

– Николай Петрович, а может, зря мы с бараками? И турлучные дома – плохая затея. Землянки тоже жильё. Когда жить негде, человек и нору полезет, – начал ворчать дядька, но потом перевёл разговор в конструктивное русло. – Ты пойми, мазанки они ненадолго. Строить их будут наспех, если пойдут дожди – кирпич хорошо не просохнет. Такой домишко долго не простоит. Зато холм здесь знатный, мы быстро землянок нароем, лишь бы повыше, чтобы весной не затопило. Я тут узнал: кирпич в крепости есть. Раньше целый цех был, где его обжигали. Прежний комендант готовился здание возводить. Не то штаба, не то управы. Сейчас материал без надобности, и его потихоньку растаскивают. Так, мы из кирпича небольшие печки соберём, дымоход правильный выведем. Ещё и двери людям сделаем – пусть из веток и глины, зато тепло будет. Нам ведь главное – год пережить. Сначала всех людей разместим, а потом начнём готовить к стройке. Лес подготовим, скобы и гвозди, кузнец накуёт и остальное по мелочам. Так разумнее получится.

Ермолай‑то прав! Чего‑то я снова мыслю категориями будущего, позабыв, что местные жители спокойно проживут без душа и ватерклозета в доме. А для многих обустроенная землянка с печкой – просто манна небесная. Здесь ведь важнее безопасность и сытость. Защиту и еду я, как раз, могу предоставить. Кстати, гвоздей у меня хватает. Станок, рубящий проволоку, начал работать и выдавать вполне себе добротный и дешёвый товар. Поэтому я захватил с собой десяток ящиков столь полезной вещи.

– Землянки – неплохая идея, – отвечаю дядьке и добавляю с улыбкой. – Ты придумал – тебе и исполнять. Только кинь для начала клич, с атаманом и другими старожилами поговори. Пусть народ начинает подходить, кто хочет в крепости перезимовать. Им себе жильё и строить. С нас же еда, материал и топливо.

– Не учи учёного, – проворчал повеселевший Ермолай. – Я уже с мужиками поговорил, лопаты, кирки и тачки отложил. Заодно приказал носилки сколотить. Мы выкопанную землю выбрасывать не будем. Большая часть пойдёт на укрепление валов, а остальное – для кирпичного цеха. Только топлива не хватит. Сожжём всё зимой, дабы не замёрзнуть. Поэтому о кирпичах можно забыть.

Почему? Наоборот, идея с углём обрела более реальные очертания. Придётся ускорить экспедицию на Камсак. Заодно серьёзней заняться кочевниками и разбойниками. Надо только дождаться прихода второй партии моего имущества и обоза Баратаева.

– Бараки всё равно нужны. Не хватает места для солдат, они живут друг у друга на голове. А там, где скученность, всегда болезни. Нам этого добра не нужно. Поэтому подумай, как лучше казармы построить и уложиться в имеющийся лес. Пусть стены будут из саманного кирпича, потом перестроим. Среди местных наверняка мастеров хватает. Но солдаты должны жить в тепле и иметь хоть какое‑то пространство.

– Сделаем, – дядька шумно вздохнул и вышел из кабинета.

Какой актёр! Я ведь вижу, что ему нравится намеченный фронт работ. После скучной дороги мы все устали и рады любой перемене обстановки.

Вечером, когда дел стало меньше, я уже настроился на ужин, как появился Белозёров. Я сидел над картой, пил чай и думал о завтрашних делах. Настроение в основном оптимистическое. Материалы есть, как и желание людей работать.

Секретарь вошёл и робко замялся у входа, переминаясь с ноги на ногу. Я поднял глаза, отложил карандаш.

– Что‑то случилось, Иван?

– Нет, ваше сиятельство… То есть да… – он мялся, теребил край камзола. – Я здесь… в общем, вёл записи всю дорогу. От самой Москвы. И подумал… может, вам будет интересно? Вы же любите читать.

Он протянул толстую тетрадь в кожаном переплёте. Я взял, полистал. Страницы исписаны мелким, аккуратным почерком – убористо, но разборчиво. Без помарок и исправлений. Видно, что переписывал набело.

– Записи? – переспросил я. – Вернее, путевые заметки?

Не скажу, что секретарь меня удивил. Он особо не скрывался и всю дорогу чего‑то строчил, изводя бумагу. Но мне на такое дело не жалко, хотя я думал, что он пишет стихи.

– Да, ваше сиятельство. Просто… мне показалось, что это стоит сохранить. Для истории. Или просто так. Но если я отнял ваше время…

– Садись, Иван. Чаю хочешь?

– Благодарю, ваше сиятельство.

Антип налил молодому человеку чашку, и Белозёров сел на край стула, напряжённый, как струна. Я начал читать. С первой же страницы понял: это не просто дневник, а настоящая проза. Дорожная, если есть такой жанр. Всё‑таки я далёк от литературы.

Простые слова, но как они сложены! Вот Ваня описывает отъезд из Кусково. Утро, туман над прудом, как лошади фыркают, скрип колёс. Ничего лишнего, и вроде просто, но картина сразу встаёт перед глазами. Дальше – Волга, расшивы, бурлаки. Не те бурлаки, которых рисовали на картинах, а настоящие: худые, жилистые, но здоровые и уверенные в себе мужики. Иван не жалеет их и не романтизирует. Он просто смотрит и записывает, только красиво. Будто талантливый художник, рисующий картину. Читаешь – и видишь.

Перелистываю несколько страниц. Вот описание ночёвки в степи. Костёр, бойцы: кто‑то чинит сбрую, другой варит кашу. Луна взошла, тени длинные. Где‑то шакалы воют. Караульные переговариваются вполголоса. И всё это – такими точными словами, будто сам там сидишь. Никакой вычурности, «лучезарных очей» или «пламенных сердец». Просто костёр, луна, люди. Я читал и не мог оторваться.

Дальше – деревни, сожжённые дотла. Иван не плачет, не заламывает руки. Он пишет сухо, почти как отчёт. Но от этой сухости становится ещё страшнее. «Избы почернели, торчат только трубы. У колодца лежит разбитое корыто. Баба в лохмотьях сидит на пепелище, качает пустую люльку. Её ребёнок давно умер от голода. Вот она и повредилась рассудком». Всё! Никаких воплей и слёз. Но после этих строк хочется выть. Это какой‑то убийственный по силе воздействия реализм!

– Иван, – спрашиваю, отрываясь от тетради. – Это ты написал?

Заметив обиду, промелькнувшую в глазах парня, поясняю:

– Просто раньше ты писал стихи и совершенно несерьёзные рассказы с пьесами для моего театра. И вдруг такое… Слишком реалистичное, бьющее наотмашь. Не везде, а там, где описание страданий. Знаешь, в русском высшем свете не каждый выдержит такие рассказы.

– Ваше сиятельство… Я… – секретарь покраснел и начал запинаться. – Я просто старался ничего не приукрашивать. Как вижу, так и пишу. Может, зря? Стиль не по моде…

– По моде как раз не надо, – отвечаю с улыбкой. – Мода у нас – пафос, высокопарность, надуманные страдания, прямо как во французских романах. А у тебя – правда. Живая, настоящая. Так никто сейчас не пишет. Понимаешь? Никто. Я даже не припомню, кто из современных русских литераторов создал что‑то похожее.

Белозёров опустил глаза, затеребил рукав камзола. Ему было неловко, но и приятно. Молодой ещё, не привык к похвалам. А может, боялся насмешки. Ещё надо учитывать, что Ваня из крестьян, пусть находящийся на особом положении. Он ведь фактически мой раб. Хотя сам предпочёл пока остаться в крепостных и находиться при мне. Вольная на него будет подписана, когда он сам захочет, или получит ей после моей смерти, что указано в завещании.