Мана потекла в руки – два потока, огонь и трансмутация, параллельно, в резонансе. Я чувствовал каждую песчинку: кремнезём, кварц, полевой шпат, микроскопические осколки ракушек и выветренных пород. Ощущал структуру, плотность, связи. Как повар ощущает тесто: не знает химию глютена, но чувствует, готово оно или нет.

Жар. Давление. Не физическое – магическое. Резонанс усилил трансмутацию, и песок начал меняться. Песчинки размягчились, слиплись, потекли – и через тридцать секунд в моих ладонях лежал не песок, а соль. Белая, крупная, с кристаллами неправильной формы, каждый размером с горошину.

Я лизнул. Солёная. Но не просто солёная – с минеральным послевкусием, с лёгкой горчинкой, которая напоминала морскую воду из детства, из Анапы, куда родители возили нас с Витькой каждое лето.

Трансмутация не создавала что‑то из ничего, но превращение могло быть крайне специфичным. Превратить одни кристаллы в другие – это еще самое простое.

Из стеклянных бутылок я делал сахар с карамельным привкусом, который кондитеры старого мира убили бы за возможность попробовать.

Из ржавых гвоздей – особую специю, которую добавлял почти во все блюда, и намеревался добавить в хлеб. Хлеб приобретал тёплый, чуть ржавый оттенок и привкус, который невозможно было описать – не металл, не земля, а что‑то между, что‑то, отчего во рту оставалось ощущение силы.

К полудню кухня пахла так, что Витька не выдержал и спустился из нашей старой квартиры, которую я благополучно выкупил в конце августа. Собственно, как и еще две, чтобы мы могли жить свободно и не спать больше на раскладушках в жилой зоне.

Он стоял в дверях, упершись плечом в косяк, скрестив руки на груди. Метр девяносто, сто десять кило, борода аккуратно подстрижена – Надя настояла, раз гости. На правой руке – сеть шрамов от неудачного похода в аномалию, на левой – большая татуировка, набитая три месяца назад: простой контур ножа, кухонного, шефского. В мою честь набил, как сам заявлял, а мне до сих пор было немного неловко.

– Что за запах? – спросил он, хотя прекрасно знал.

– Работа.

– Пахнет так, будто рай открыл филиал.

– Рай не выдержит конкуренции, – хмыкнул я.

– Как должно ты уже готовишь?

– С пяти.

Он присвистнул.

– Семь часов. Один.

– Я не один. Я с продуктами.

– Серёг.

– М?

– Ты можешь мне что‑нибудь поручить?

Я глянул на него исподлобья. Пятый уровень гемомантии, пик. Совсем немного до полного завершения и получения нового Орба. Тело – оружие: кожа твердела до плотности кевлара, мышцы разгонялись до скорости, при которой обычный человек не успевал моргнуть. Пули он ловил уже не голой рукой – просто уходил от них. Что бы ему такого поручить?

– Помидоры в теплицах должны были поспеть, – выдал я после нескольких секунд раздумья. – Тащи.

Вскоре он вернулся с ведром. Помидоры тоже растил Олег, моей магии не хватало вариативности. И получалось у него шикарно. Крупные, неровные, тёмно‑красные с зелёными плечиками, сорт, которого не существовало до и не будет существовать после. Гибрид с мясистой мякотью и сахаристостью, от которой хотелось есть их как яблоки, прямо с куста.

Я разрезал один пополам. Сок потёк на доску – густой, тёмный, с запахом, от которого сводило скулы. Мякоть – плотная, зернистая, как хорошая дыня. Попробовал. Сладкий, кислый, с умами на финише, с послевкусием свежей травы и тёплой земли. Идеально.

– Годится, – сказал я.

– А то, – буркнул Витька, украл из ведра один помидор и ушёл.

В два часа дня я приступил к основному.

Говяжья вырезка. Нож с сигиллом «остроты» прошёл сквозь мясо, как через масло. Из одного куска получалось шесть стейков, каждый – четыре сантиметра толщиной. Соль – трансмутированная, по щепотке на каждую сторону. Перец – чёрный, свежемолотый в ступке.

Лосось. Мякоть яркая, оранжево‑розовая, с ровными прослойками жира. Я разморозил его тонкими струйками пламени, снял кожу, вырезал филе. Разделил на порционные куски – по сто пятьдесят граммов, толщиной в два пальца.

Маринад – мисо, тоже приготовленный через некромантию. Моё мисо было темнее и гуще магазинного, с запахом, от которого хотелось закрыть глаза и просто дышать: солод, карамель, умами, грибы, тёплое дерево. Я обмазал каждый кусок лосося толстым слоем – будет мариноваться до вечера.

Овощи. Корнеплоды – морковь, свёкла, пастернак, тоже выращенные в теплицах на таких кустах, что могли плодоносить круглогодично и едва ли не круглосуточно. Я почистил их, нарезал крупно – куски по три‑четыре сантиметра, неровные, с рваными краями, чтобы больше поверхности схватилось коркой. Оливковое масло, соль, перец, специи.

Десерт. Шоколад, трансмутированный из дубовых деревяшек. Горький, глубокий, с нотами дыма. Я растопил его на водяной бане. Медленно, при пятидесяти пяти градусах – ни градусом больше. Тёмная масса расползлась по дну сотейника, заблестела, загустела до консистенции густых сливок. Запах поднялся волной – тяжёлый, бархатный, обволакивающий.

К четырём заглянула Лиза. Вошла через заднюю дверь, лозы расступились перед ней мягко, как занавес. Розовые волосы, что она носила при нашей первой встрече, она давно перекрасила обратно в черный: сказала, что розовый – для мирного времени. И в целом стала куда серьезнее, чем даже была. Все‑таки обрывки воспоминаний тебя взрослого и личный опыт, делающий тебя взрослее – это две разные вещи.

– Отец приедет к семи, – сказала она, садясь на Олегов табурет. Так же, как Олег – ноги вытянуты, спина прямая. Только пальцы не стучали. У неё пальцы были всегда неподвижны – как у хирурга. – С ним четверо, включая Ковалёва.

– Ковалёв – это который Некромант из ГРУ?

– Который был Некромантом из ГРУ. Теперь он просто Некромант. У ГРУ есть проблемы поважнее, чем субординация.

– М‑да.

Я нарезал лосося. Лиза смотрела на мои руки – внимательно, цепко, как смотрит на карту перед операцией.

– Линь подтвердила, что будет, – добавила она.

Я кивнул. Помолчали.

– Лиз.

– М?

– Твои воспоминания. О штормах. Насколько они детальные?

Она не ответила сразу.

– Мы уже выясняли, – сказала она наконец с тяжелым вздохом. – Чем дальше – тем воспоминания Отголосков туманнее. Так что я почти не помню точных дат и местоположений.

– Да, – кивнул я, – обсуждали.

После полугода размышлений я пришел к выводу, что тут работал тот же эффект, по которому количество людей, читавших «Кровь и Сталь», стремилось к нулю, вернее, к единице. Чем более важны и масштабны были события, тем сложнее их было перенести во времени и внедрить в память Отголосков.

Бывшие Абсолюты вроде как помнили больше, по крайней мере через ту же Линь, которая общалась с По – китайским Абсолютом‑Биомантом, это подтверждалось. Но тут была проблема, которую я не знал, как решить.

Вообще Абсолютов по книге было девять (считая главного антагониста Стравинского). Но Квентина Паоли – Абсолюта‑Лакунара США, убили в первый месяц Века Крови, вроде как по заказу правительства, которое Квентин в книге сверг и установил на территории всего континента диктатуру. Адаезе Каборе – Абсолюта‑Некромантку из Нигерии, подкараулили и убили какие‑то фанатики. А Игорь Стальнов в принципе исчез.

Так что осталось пятеро, на кого можно было бы рассчитывать по поводу уточнения информации. Вот только из них никто не хотел этой информацией делиться. Ни один из пяти будущих величайших магов планеты не хотел сотрудничать с другими.

А значит мы были сами по себе.

– Мы справимся, – сказал я.

– Откуда такая уверенность?

– Потому что в этот раз есть я. И ты. И Олег. И все остальные. В прошлый раз – в твоих воспоминаниях – вы были разрознены, каждый сам за себя.

– Мы и сейчас каждый сам за себя. Просто будем сидеть в одном ресторане.

– Нет, – сказал я. – Сидеть в одном ресторане и вместе наслаждаться одной едой – это уже не «каждый за себя».

Лиза посмотрела на меня. Долго. Потом медленно кивнула – не соглашаясь, а принимая к сведению. Так кивают люди, которые привыкли, что мир их разочаровывает, но готовы дать ему ещё один шанс.