Нож не резал – разделял. Проходил сквозь мясо, не встречая сопротивления ткани, и волокна расходились сами, сохраняя структуру, не теряя ни капли сока. Срез получался зеркальным – клетки оставались целыми, не рваными, и мясо на тарелке выглядело так, будто его не резали, а родили таким.

На чугунной сковороде – «равномерность». Жар распределялся по поверхности с точностью до градуса, без горячих точек, без холодных зон.

На медном сотейнике – «податливость». Соус в нём загущался ровно до той консистенции, которая была нужна, и держал её, не давая ни расслоиться, ни схватиться.

На ступке – «дробление». Специи в ней превращались в пудру за три удара пестика.

Каждый сигилл – кровью, моей кровью, которая давно перестала быть таковой. Каждый – на сутки, потом нужно было обновлять. Это давно стало рутиной. Как точить ножи, как чистить плиту, как протирать столы. Просто ещё один пункт в утреннем чек‑листе.

Пальцы надрезать уже не требовалось. Достаточно было просто сконцентрироваться, и кровь сама проступала сквозь кожу. Капля – тёмная, с металлическим блеском, густая, как ртуть, – появилась на подушечке указательного пальца, ловя отблески ламп. Я коснулся ею рукоятки ножа. Знак вспыхнул коротко, тускло, как светодиод, и погас. Активировано.

Следующий нож. Следующий. Следующий. К половине восьмого вся утварь была готова.

В восемь пришла Надя.

– Утро, шеф.

– Утро.

За полгода из милой девочки с дипломом маркетолога она превратилась в мага пятого уровня школы Менады, способного заставить комнату, полную вооружённых людей, забыть, зачем они пришли. Купол Флио стал ее личным артефактом, как и еще несколько, что мы подоставали из разных аномалий за эти месяцы.

Но в ресторане она оставалась официанткой. Лучшей официанткой, которую я когда‑либо видел.

– Столы? – спросила она, повязывая фартук.

– Шесть круглых в зале, два длинных вдоль окон. Скатерти белые. Свечи – настоящие, не магические.

– Рассадка?

– Свободная. Кроме центрального – там сядем мы мы.

– Цветы?

– Олег обещал.

Она немного помолчала.

– Серёж.

– М?

– Ты уверен, что завтра?

– Уверен.

– Просто… – Надя села за стойку со стороны жилой зоны, которую мы за это время успели превратить во что‑то вроде личного лаунджа. – Последние три дня я не могу заснуть нормально. Просыпаюсь и лежу. Слушаю. Жду.

– Чего?

– Не знаю. Гула. Треска. Чего‑то, что начнётся и не остановится.

Я подошел, положил ладонь на ее руки.

– Я тоже. Ложусь – и слушаю тишину.

– Раньше ты бы не признался.

– Раньше ты бы не спросила.

Она помолчала, потом кивнула и ушла в зал. Через минуту оттуда донеслось знакомое: стук складных ножек, шорох ткани, звон посуды. Нормальные, человеческие звуки. В мире, где за окном раз в неделю выла сирена аномального выброса, эти звуки стоили дороже золота.

К девяти подтянулся Олег.

Он вошёл через заднюю дверь – ту, которую полгода назад я заложил кирпичом, а потом разобрал, когда стало ясно, что один вход для ресторана такого уровня посещаемости – логистический кошмар.

Теперь задний вход прикрывала стена из переплетённых лоз – живая, подвижная, способная пропустить своего и задушить чужого. Биомантия шестого уровня – это не шутки.

Олег изменился сильнее всех. Тощий бывший бандит с патлатыми волосами превратился в жилистого, коротко стриженного парня с внимательным прищуром ярко‑зеленых из‑за магии глаз. ЕГо немного нервная энергия никуда не делась, но теперь она была направлена, сфокусирована, как луч через линзу, на достижении целей.

В «Крови и Стали» он дошёл до Сущности – восьмого уровня. Здесь – ещё нет, но все было еще впереди и, на самом деле, он шел с большим опережением графика, даже если не учитывать ускорение.

Он поставил на стол деревянный ящик. Внутри, как он и обещал, были цветы. Не обычные.

Бутоны размером с кулак, лепестки – тёмно‑синие, почти чёрные, с прожилками серебра, которые мерцали, если смотреть под углом. Стебли – толстые, гладкие, тёплые на ощупь. И запах – тонкий, ненавязчивый, с нотами ночного жасмина и чего‑то металлического, как озон после грозы.

– Вырастил за ночь, – сказал он. – Назвал «полуночник».

– Красиво.

– Не завянут трое суток даже без воды.

Надя забрала ящик, ахнула, унесла в зал. Олег сел на табурет у стойки, вытянул ноги.

– Сколько гостей?

– Тридцать восемь подтверждённых. Может, до пятидесяти дойдет, но вряд ли.

– Кто?

– Все.

Олег присвистнул.

– Вот прямо все?

– Ну, понятно, что все к нам не влезут, – пожал я плечами. – Фироз с командой – шестеро. Корейцы – двое, Пак и Чон. Немец, Вебер – помнишь его? Финны – трое, все твои фанаты, кстати. Израильтяне – Давид и его люди, пятеро. Китаянка, Линь, – сама по себе, но с охраной. Москвичи – человек двенадцать, из тех, кто регулярно заходит. И ещё пара сюрпризов.

– И все знают, что после ужина – разговор.

– Все.

– И все знают, зачем.

Я поморщился.

– Олег.

– Что такого?

– Ты третий человек за утро, кто пытается заставить меня думать о том, чего не изменить и не исправить. Включая меня самого. Давай так: до ужина – работаем. После ужина – говорим. В правильном порядке.

Он немного помолчал

– А… Стальнов?

– Нет.

Игорь Стальнов. Главный герой «Крови и Стали». Сильнейший маг планеты – по книге. Про него помнили абсолютно все Отголоски – так мы решили официально называть обладателей воспоминаний о прошлом‑будущем. Но за полгода о нем не было ни единого слуха.

Человек, которого автор книги провёл через сорок семь томов, через девять уровней, через войны, предательства и любовь, – будто просто не существовал в этой версии реальности. Или существовал так тихо, что даже мир его не замечал.

Меня это тревожило. Но сегодня – не об этом.

– Ладно, – сказал Олег, переводя тему. – Чем помочь?

– Лозу на задней двери перенастрой. Сегодня не пропускает никого, кроме наших. Я знаю, что многим был дан пропуск, но сегодня слишком много народу, чтобы кого‑то впускать через кухню.

– Попробую. Она, знаешь, обидчивая стала. Характер.

– У всех нас характер. Иди.

Он встал и вышел. Я снова остался один на кухне. Самая лучшая часть дня. Когда ты один, и перед тобой – только продукты, инструменты и время.

Я начал с хлеба.

Мука – обычная, пшеничная, из последней партии, которую Грачёв прислал на прошлой неделе в рамках нашего соглашения. Вода – фильтрованная, двадцать шесть градусов. Соль – крупная, морская. Дрожжи – закваска, которую я вырастил четыре месяца назад и с тех пор кормил мукой и водой каждые двенадцать часов. Она жила в керамическом горшке на верхней полке и пахла яблочным уксусом и спелым тестом.

Руки вошли в муку. Сухая, прохладная, шелковистая – она текла между пальцами, как мелкий песок, оседая на коже белой пудрой. Я сделал колодец в центре, влил воду, добавил закваску – она легла на дно вязкой, пузырчатой массой, живой и тёплой.

Замесил. Тесто сопротивлялось – сначала липло к рукам, тянулось нитями, цеплялось за пальцы. Потом, минут через восемь, начало собираться: уплотнилось, стало гладким, упругим, отлипло от стола и от рук одновременно, будто решило, что хватит капризничать.

Я месил ещё пять минут, чувствуя, как клейковина выстраивается в нити, как тесто становится живым – податливым, но с характером, с памятью формы, с желанием вернуться туда, куда его поставили.

Накрыл полотенцем. Поставил в угол. Четыре часа подъёма при комнатной температуре. Можно было ускорить биомантией – дрожжи отзывались на неё так же охотно, как любой другой живой организм. Но именно хлеб был единственным, что я готовил без магии. Из принципа.

А пока тесто поднималось, я занялся тем, чего не мог сделать ни один шеф‑повар в истории человечества.

Трансмутация.

Я взял горсть речного песка из мешка, стоявшего под столом. Обычный кварцевый песок, серо‑жёлтый, с вкраплениями слюды, мелкий, чуть влажный. Высыпал на ладонь. Закрыл вторую ладонь сверху.