– Нет, – покачал я головой. – Внизу, в ресторане.

Мы спустились молча. Стравинский шел на полшага позади, держа дистанцию. Не из вежливости, а из очевидного расчета. На таком расстоянии он успеет среагировать на любое мое движение.

У входа в ресторан я остановился, достал ключи. Руки даже минимально не дрожали. Это удивило меня самого – я ожидал дрожи, адреналинового скачка, чего‑то такого.

Но нет. Внутри было пусто и очень тихо в преддверии разговора со вторым самым важным персонажем «Крови и Стали».

Я открыл внешнюю дверь, потом внутреннюю. В зале горел свет – приглушенный, только над барной стойкой и у дальнего столика. Витька сидел на табурете у стойки, со стаканом бренди. Олег в жилой зоне валялся на диване, играя в телефон. Надя читала книжку. Мы все вымотались с этой прокладкой дороги, так что дый отдыхал как мог.

Когда мы вошли, все трое разом повернулись на Стравинского.

Витька напрягся первым. Я видел, как под рубашкой вздулись мышцы предплечий, как побелели костяшки пальцев, сжавшихся в кулаки. Он не знал, кто перед ним, но тело работало раньше головы – определило угрозу, приготовилось к ответу.

Олег побледнел. Он‑то как раз знал. Имя Стравинского в «Крови и Стали» звучало как приговор.

Я поднял левую руку раскрытой ладонью к своим. Жест, который мы отработали уже давным‑давно – «спокойно, я контролирую ситуацию». Витька не расслабился, но и не двинулся с места. Олег сглотнул, отвел взгляд.

– Садитесь, – сказал я Стравинскому, указав на столик у окна. Тот самый, за которым любили сидеть Коля с женой, которые приходили на ризотто с белыми грибами.

Он сел прямо, как на фортепианной табуретке – спина ровная, плечи опущены, руки на столе.

– Чай? – спросил я.

– Пожалуйста.

Я прошел на кухню. Витька проводил меня взглядом, наклонился ко мне, когда я оказался рядом:

– Кто это? – шепотом. Голос низкий, напряженный.

– Очень опасный человек. Сиди тихо.

– А если он…

– Сиди. Тихо.

Витька сжал челюсть, но промолчал. Я поставил чайник, достал две чашки, лимон. Разрезал пополам, отрезал три ровных кружка, размял их в чашке пестиком. Стравинский любил очень лимонный чай. Поставил чашки, бросил пакетик в каждую, дождался кипятка, залил.

Отнес к столику, поставил его чашку перед ним, свою – перед собой. Сел.

Стравинский посмотрел на чай. На лимон. Потом поднял глаза на меня.

– Вы знаете обо мне больше, чем было бы прилично.

– Вероятно.

– Откуда?

Я отхлебнул чай. Кипяток слегка обжег нёбо, это помогло сосредоточиться.

– Давайте так, – сказал я. – Вы знаете, что тут был Стальнов. И хотите меня проверить. Сейчас, когда мы встретились лицом к лицу, еще больше. Верно?

Он кивнул.

С того самого момента как открыл дверь, я ощущал от него странно знакомое чувство, и мне понадобилось несколько минут, чтобы понять, чем оно вызвано. Наконец, я осознал. Резонанс. Техника, что он изобрел и использовал, чтобы стать сильнейшим, и которую использовал я. Как бы тавтологично это ни звучало, но наши резонансы резонировали.

Он наверняка понял это куда раньше меня, и теперь прибывал в тихом недоумении, ведь о резонансе он не рассказывал никому и никогда. Взял чашку, сделал глоток. Поставил обратно. Пальцы обхватывали фарфор, длинные, тонкие, как у паука. Пальцы гениального скрипача и пианиста.

– Я помню события, которые еще не произошли. Помню людей, которых еще не встречал. И хотя я помню не все, я помню очень многое. Но я не помню ничего о вас. Вас не было в, как это сейчас принято называть, прошлом‑будущем.

– Меня и не должно было там быть.

Пауза. За стеной жилой зоны кто‑то сдвинул стул. Стравинский даже не повернул головы. Его внимание было целиком на мне.

– Объясните.

– Нет, – ответил я. – Не сейчас. Может быть, позже. А может, и нет. Давайте лучше перейдем сразу к тому, зачем вы пришли.

Он откинулся на спинку стула. Складки у рта стали глубже, но это было не раздражение. Скорее – заинтересованность.

Стравинский говорил спокойно, ровно, размеренно. Каждое слово – на своем месте, каждая пауза – выверена. Он не торопился, не давил, не пытался произвести впечатление. Просто излагал факты, как профессор на лекции, которому не нужно доказывать свою компетентность, потому что она очевидна.

Однако, неожиданно, его слова касались не Ока Бури и не его планов по уничтожению магии. По крайней мере не все. Проверив, как и Стальнов, просто в своей манере, насколько широки мои познания о будущем, он неожиданно перевел тему.

– Вы ведь в курсе, что в мире, не считая меня, всегда действовавшего обособленно, и Стальнова, который в этот раз тоже решил сыграть в одиночку, осталось еще пять бывших Абсолютов?

– Конечно, – кивнул я. – Лю По, Суза, Варпахос, Ла Роса и Джиндал. К сожалению никто из них не откликается на наши попытки установить контакт и сформировать союз.

– Потому что они уже сформировали свой союз, – хмыкнул Григорий. – Они связались друг с другом в течение первого месяца и уже сейчас делят мир на зоны ответственности, хотя пока что не действуют лично. Это показалось бы мне странным в прошлый раз, все‑таки в прошлом‑будущем многие из Абсолютов на дух друг друга не переносили. Но сейчас, когда они помнят, чем все закончилось, и после смертей Паоли и Каборе, их выбор даже выглядит логичным. И никто из них не хочет связываться с Россией, потому что она для них – неуправляемая зона. Из‑за Стальнова, из‑за меня… – он сделал драматическую паузу. – И из‑за вас.

Я переварил это. Теперь закрытость мировых Абсолютов становилась понятна. Они банально не хотели связываться с настолько хаотичной переменной. Но вот насчет альянса…

С одной стороны Стравинский был прав. На фоне всего того, что они знали, объединение казалось закономерным, по крайней мере на первых порах, пока они не избавятся от угроз в лице Стальнова, Стравинского и меня. Но из того, что я помнил по книгам, настолько просто и быстро сформированный союз все равно казался аномалией.

Например, Джульетта Ла Роса – итальянская Сигиллистка‑Абсолют. В прошлом‑будущем она несколько лет встречалась с Габриэлем Сузой. Потом он ей изменил, они расстались, а через год Джульетта убила девушку, с которой Габриэль ей изменил, к тому моменту уже ставшую его невестой.

Прямо на венчании.

Превратив сигиллом с отложенным действием в мумию.

После этого между бразилией и италией едва не началась полномасштабная война, а Габриэль несколько раз пытался убить Джульетту и один раз впал в такое бешенство, что Игорю пришлось лично нестись в Пиззу, где Джульетта обитала, чтобы успокоить Сузу, иначе существовал риск полного уничтожения города.

И это был только самый яркий пример.

Лю По, китайский Биомант, не один раз кидал Риши Джиндала, индийского Мутата, на деньги, так как последний, хотя и был гениальным магом, в финансах был дуб‑дубом.

Ирина Варпахос – греческая Менталистка, однажды жестоко подшутила над Джульеттой, подловив ее в момент уязвимости и внедрив в сознание установку, по которой во время ежегодного обращения президента Италии к народу, на которое Джульетта была приглашена как почетный гость, Сигиллистка вдруг встала и начала раздеваться в прямом эфире, благо, камеры успели вовремя выключить.

Суза, бывший тем еще бабником, на самом деле не слишком долго страдавший после гибели невесты, во время дипломатического визита в Китай «захомутал» какую‑то там четвероюродную племянницу Си Цзиньпиня – Элементалистку уровня Сущности, признанную одной из самых красивых девушек КНР, к которой Лю По – толстый, обрюзгший пятидесятилетний дядька, безуспешно подбивал клинья с самого своего восхождения к власти, как Абсолюта.

За это, на самом деле, мне и нравилась «Кровь и Сталь». В этих книгах каждый персонаж был живым. Абсолюты не сидели в высоких башнях как кощеи, коварно и мудро правя своими землями. Они были людьми, с человеческими страстями, желаниями и проблемами. Просто масштаб этих проблем почти гарантировано выходил на международный уровень.