– Как я могу отказать тебе? – Повелитель тепло улыбнулся ей. Разве чужим людям так улыбаются? – Поедем, куда скажешь.

– Смотри, караван-джаным, – усмехнулся один из караванщиков. – Пока ты смотришь направо, слева уже подкрался вор. Украдет твою дочь, увезет в Дамирабад.

Мужчины поддержали его дружным хохотом. Лишь Абу нахмурился, недовольный шуткой.

– Что ты говоришь, почтенный Икрам? – возразила Юмина. Я вновь поразилась тому, какие вольные нравы здесь царили. – Зафару двадцать шесть лет. Он же старый!

– Слышал? – спросил Икрам, мужчина лет тридцати. – Старый ты уже, в мужья не годишься.

Караванщики громко рассмеялись. Воины тоже с трудом сдерживали улыбки, пряча их в черной бороде.

Я все ждала, что Повелитель разозлится. Разве стерпит человек его положения такую шутку? Мой отец точно не простил бы. Он и за меньшее наказывал подданных.

– Тебе ли горевать? – ответил Зафар. – Тебя дома ждут жена с дочерью. Мне… других забот хватает, чтобы еще слушать чье-то ворчание и жалобы на то, что мало привез из похода подарков.

Зафар шутил, но в голосе его не было радости. Улыбка сошла с губ. Он не задержался. Ушел сразу, как только доел лепешку с мясом.

Этим вечером я увидела не колдуна, чьим именем пугали непослушных детей, а человека, чье сердце было разбито, раны так и не затянулись. Узнав его с новой стороны, даже решилась поговорить, попросить о милости. Если его сердце еще способно чувствовать, он не должен был мне отказать.

Пошла вслед за ним, пока смелость не покинула меня. Ноги утопали в песке, легкий ветер дул в лицо, но я продолжала двигаться вперед. Поравнялась с мужчиной, выждала несколько мгновений, собираясь с силами.

– Прости, что прерываю твое уединение, Повелитель, – начала издалека, так, как учили меня наставники. – Выслушай меня. Я не отниму много времени.

– Говори, джаным.

Зафар повернулся ко мне, но снова не назвал по имени. Недобрый знак. Мне бы отступить, но я осталась. Понимала, что второй раз не решусь на подобную беседу.

– Повелитель, позволь мне уйти с Руфией. Я еще не говорила с ней, но, думаю, в ее доме найдется место для тюфяка, на котором я могла бы спать, и миска булгура.

– Нет.

– Я согласна выполнять любую работу… – продолжила, надеясь, что это не отказ, а лишь нежелание слушать меня. – Я буду…

– Нет, джаным, – произнес он твердо.

Было слишком темно, чтобы я могла разглядеть выражение его лица, но его слова не оставили надежды. Глупо было рассчитывать на снисхождение. Слишком неудачный момент для разговоров я выбрала, но и в другой раз вряд ли услышала бы иной ответ. Повелитель, как говорили о нем, всегда держал данное слово. Я и сама успела убедиться в этом. Он обещал доставить меня во дворец Джавада, значит, сделает это.

Я могла бы обвинить его во лжи, упрекнуть в том, что он воспользовался ситуацией, когда предложил мне сдать город, но беда была в том, что он не обещал мне ни защиты тогда, ни помощи после.

Я увязла в беде, словно в зыбучих песках. Во всем мире не нашлось ни одного человека, который мог бы или пожелал спасти меня.

– Некоторые вещи нельзя изменить, – добавил Зафар мне вслед, но слова не принесли облегчения.

Обратно я шла, понурив голову. Жалела, что проявила слабость, упрекать себя за то, что поверила в милосердие Повелителя. Мираж рассеялся, стоило лишь подойти ближе. Мы сдержали данные обещания и больше ничего друг другу не должны. Я не услышала от Зафара ни благодарности за спасение его людей, ни сожаления о том, что он был вынужден отвезти меня в Дамирабад. Он не посчитался с моими желаниями. Я закрою глаза на его чувства.

Я обернулась. Глядя на неподвижную фигуру, освещенную далеким светом звезд, пообещала, что не отступлюсь, пока Зафар не падет к моим ногам, пока не станет есть с моих рук.

Гази советовал обольстить халифа, но достаточно влюбить в себя Повелителя, чтобы внести между ними раскол. Посмотрим, долго ли удержит власть могущественный Джавад без своего верного пса.

В гареме нас учили, как доставить удовольствие мужчине, но то должен был быть мой муж. Никто не рассказывал о том, с какой стороны подступиться, как соблазнить того, кто даже не смотрит в мою сторону и не желает говорить. Я не ждала, что будет легко, но и отступать не собиралась.

Чем дальше мы двигались на север, тем больше я убеждалась в том, что аль-ахрир недаром назвали временем бурь. Ветер поднимал в воздух целые тучи песка, безжалостно бросал их в лицо. Песчинки острыми иглами впивались в кожу. Песок проникал под покрывало, забивался в нос, ощущался на языке.

Глядя на фигуру Повелителя, что двигался вторым после караван-джаным, сменив лошадь на верблюда, я недоумевала: почему так? Он мог укротить саму стихию, но ничего не предпринимал. Должно быть, страдал так же, как остальные, терпел неудобства, но не пытался умилостивить духов, договориться с ними. Что, если все его способности ограничивались фокусами, которыми развлекали толпу сабиры, воры и артисты, что кочевали по Декхне, не имея ни земли, ни дома? Мог ли он оказаться одним из них, хитрецом, который умело пускал пыль в глаза, но был неспособен на нечто большее?

Я не знала ответа на этот вопрос. Не понимала мужчину, который изменил мою жизнь, лишил дома и показал целый мир. Что бы я ни говорила, как бы ни обижалась, в глубине души понимала, что благодаря ему я узнала ценность простых вещей. Как бы ни сложилась моя дальнейшая жизнь, никто не отнимет у меня воспоминания. Словно драгоценные бусины, я нанизывала на нить рассветы в пустыне, неспешные разговоры на привале, вкус мяса из печи, мудрые слова Руфии. Я сохраню их в своем сердце рядом с образами Абхи и отца, каким я помнила его в детстве, до того как он превратился в алчного тирана.

Повелитель дал мне многое, но и цену требовал немалую. О, как я мечтала проникнуть в его мысли, понять, чего он хочет, к чему стремится. Что отличало его от других людей? Отчего даже мудрые караванщики прислушивались к нему, а воины едва ли не боготворили? Не красоту ценили эти суровые мужчины, хотя сложно было не заметить, что ни ростом, ни силой, ни умом духи не обделили Зафара. Благо на меня его чары не действовали. Он был одинаково вежлив со всеми. Лишь меня не удостаивал вниманием. Порой я чувствовала на себе его взгляд, а, может быть, мне лишь чудилось это.

– Куш!

Ветер донес короткое слово, подчинившись которому, верблюды опускались на песок. Мой Хиж тоже подогнул передние ноги. Я скатилась по покатому боку, потянулась, оглянулась. Люди спешивались, но не торопились разбивать лагерь. Я видела только несколько человек из тех, кто ехал передо мной или позади. Остальных скрыла стена песка, что с каждым мгновением становилась все плотнее. Вот уже и солнце скрылось, превратившись в едва различимую бледную лепешку, брошенную нерадивой хозяйкой. Звуки смолкли. Слышался лишь свист ветра да шорох песка.

– Куш, куш! – прокричал, соревнуясь с ветром, пожилой караванщик слева от меня. Несколько раз опустил руку ладонью вниз.

Я не сразу поняла, чего он хотел, потому повторила за ним. Села на песок, прижалась спиной к верблюду, опустила голову к коленям. Я ощущала тепло Хижа, прислушивалась к его размеренному дыханию и постепенно успокаивалась.

С детства меня учили, что от бури нельзя уйти, ее невозможно обогнать. Нужно переждать, не тратя силы понапрасну.

Это всего лишь буря, повторяла мысленно как заклинание, не первая и не последняя в моей жизни.

Дитя бури – так называла меня тетя Абха, когда ругала за проделки, но никогда не наказывала. Видимо, потому я и выросла слишком свободолюбивой.

Погрузившись в воспоминания, пригревшись, не заметила, как задремала. Если бы кто-то сказал мне, что я стану спать под боком верблюда, который своим телом защищал меня от ветра, я ни за что не поверила бы. Жизнь складывалась причудливым узором, намного более сложным и многогранным, чем способен придумать человек.