– А Повелитель?

– Зафар воевал. Покорял один город за другим. Благодаря ему халиф Джавад значительно увеличил свои владения. От разных людей я слышала, что Повелитель, как теперь его называли, всегда оказывался в самых опасных местах, будто нарочно искал смерти. Духи берегли его. Может быть, все сложилось к лучшему, – добавила Руфия. – Если бы племянница согласилась бежать с ним в ту ночь, он не встретил бы тебя.

Я привстала не потому, что у меня затекли ноги оттого, что долго сидела без движения. В моей душе вновь начал разгораться огонь негодования. Караван-джаным говорила о нас с Повелителем так, будто мы были влюблены друг в друга, будто нас ждало счастливое будущее. Ей он, наверно, не сказал всей правды, постыдился признаться. Мне же нечего было скрывать.

– Потерпи немного, Асия, – произнесла Руфия, – он скоро вернется. Дождись его. Мужчине очень важно знать, что его кто-то ждет. Тогда ему буря не помеха и горы не преграда. Подари ему надежду.

Я горько усмехнулась. Ее просьба звучала насмешкой. Подарить надежду тому, кто лишил ее меня саму? Даже если бы я хотела, не смогла бы сделать этого. На выжженной солнцем пустыне не цвести цветам, а в моей душе сейчас было не больше жизни, чем в Декхне в сезон аль-ахрир.

– Дождусь, – ответила ей. – Мне некуда идти, так что дождусь. Я предала свою семью, открыла ему ворота Рудрабада, верила, что спасала людей, но потеряла себя. Но знаешь ли ты, тетя Руфия, куда он меня везет? Не в свой дом или дом будущего мужа. Благородный Зафар везет меня в подарок халифу, как какую-то кобылицу.

Как ни пыталась сдержать эмоции, не смогла. Мой голос дрогнул. На глаза навернулись слезы. Я отвернулась, а после и вовсе легла на ковер, уткнулась лицом в крошечную подушку. Самой себе обещала быть сильной, но не смогла. Плакала и все же ждала, что Руфия попытается переубедить меня, скажет, что Повелитель не способен на такое, но женщина промолчала. Она лишь укрыла меня покрывалом и вздохнула, подтверждая мои самые страшные опасения.

Будто почувствовав, что мне нужно побыть одной, Руфия покинула шатер. Я слышала, как она звала дочь, называла ее негодной девчонкой, а Абу обещала оторвать уши, если он хоть раз подойдет к ней. Сердилась, но вряд ли была способна исполнить свою угрозу. При всей внешней строгости, караван-джаным была доброй чуткой женщиной, которая, как мать, переживала за других, но никому не пыталась навязать свою волю. Я хотела бы быть похожей на нее.

Выплакав последние слезы, я чувствовала опустошение, но вместе с тем легкость. Я, наконец, осознала, что должна теперь рассчитывать только на себя. Отчего-то вспомнила, как впервые увидела Масуну. Она была не старше нынешней меня, когда появилась в гареме. Была тиха и неприметна. Больше слушала, чем говорила, и никогда ни с кем не спорила. Она и к отцу попала случайно, когда я попросила отдать мне Валию, но с той самой ночи в течение нескольких лет и не было ни одного дня, чтобы Рахим не звал ее к себе. Из рабыни она превратилась в жену наместника. Только ей было ведомо, как ей это удалось, что пришлось принести в жертву.

Я не желала повторять ее путь, но не видела иного выхода. Предательство Шафии изменило Зафара. В его сердце не осталось места жалости. Не стоило обманывать себя. В жизни моего отца тоже не было места любви, пока не появилась Масуна. Она сумела заполнить пустоту в его душе, отогреть его, завоевать расположение, хотя Рахим вряд ли сознавал, как много он значил для нее.

Повелитель песка, кажется, не избалован вниманием. Даже если дома его ждет целый гарем, пройдет достаточно времени, прежде чем мы доберемся до столицы. Все те женщины, даже самые прекрасные и желанные, далеко, а я рядом.

На седьмой день пути я уже не могла смотреть на вяленое мясо. Даже любимые прежде финики ела без удовольствия. Скучала по горячей пище, лепешкам и сладостям, по свежим фруктам. За непродолжительное время я изменилась сильнее, чем за несколько прошедших лет. Научилась ценить многое из того, что прежде принимала как данность: вкусные блюда, которые готовили люди, чьих имен я не знала, чистоту, каждую каплю воды.

– Как хочется плова! – вздохнула, глядя на звезды. – Или лепешек с сыром и зеленью.

– Завтра остановимся у колодца, наберем воды, напоим верблюдов. Поблизости можно найти сухие ветки для костра и камни для печи, – произнесла Руфия. Она обошла лагерь, как делала это каждый вечер, и вернулась к своему шатру. – Приготовишь что-нибудь?

– Я?

– Ты. Отдых и горячая пища нам всем не помешают. Если боишься, что не справишься, не переживай. Мы с Юминой поможем.

– Скорее я помогу, если позволишь, тетя. Я, – стыдно было признаться, – не умею готовить. Меня никто не учил этому.

– Твоя мать, тетки, бабушки, старшие сестры? Кто-то из женщин должен был рассказать тебе, как замешивать тесто, резать мясо, сколько специй класть.

– Нет, – покачала головой, чувствуя себя еще более одинокой, чем прежде. – Мама умерла, дав мне жизнь. Меня учили шить и вышивать, танцевать. Я разбираюсь в драгоценных камнях, знаю, как доставить удовольствие мужчине, но…

– Кто же ты, Асия? Я никогда не спрашивала прежде. Думала, Зафар решил взять с собой красивую девушку, но и в этом ошиблась.

– Я – дочь Рахима ибн Расула аль-Мерхана, бывшего наместника Рудрабада.

– Но ты сказала, что сама впустила в город… – Руфия недоговорила, прикрыла рот ладонью. – О, духи пустыни! Асия, что же ты молчала?

– Что изменили бы мои слова, тетя? Мой отец мертв. В Рудрабаде мне нет места. Жалеть меня не нужно, но и осуждать не смей. Так, как я сама себя наказала, никто уже не накажет.

– Теперь я понимаю, что гнетет тебя, Асия, – произнесла караван-джаным, села рядом, обняла меня, как обнимала свою дочь. – Не жалей о том, чего нельзя изменить. Если всюду носить с собой груз прошлого, прежние обиды и горести, то не найдется места для радости. Ты же не смеешься над одной и той же шуткой несколько дней?

– Нет.

– Так почему плачешь из-за одной и той же печали? Не терзайся. Я не знаю, как сложится твоя судьба, Асия, что ждет тебя впереди. Не мне давать тебе советы. Об одном прошу, как просила когда-то Зафара: живи.

– Тетя, я, словно сломанная ветка, чахну под солнцем.

– И ветка может прижиться и превратиться в дерево, если для нее найдется немного почвы и воды. Ты еще так молода…

Руфия поцеловала меня в макушку и мягко оттолкнула. Я нехотя отпустила ее и вошла в шатер. Долго ворочалась не в силах уснуть, все думала над словами мудрой женщины. Может быть, и правда еще не все потеряно?

***

Я всматривалась в линию горизонта, все ждала, когда увижу колодец. Так хотелось напиться свежей воды, смыть с себя дорожную пыль, отдохнуть. Лишь к полудню мы достигли нужного места.

Караван остановился, но люди и животные не спешили утолить жажду. Сначала один из мужчин обошел колодец по кругу, заглянул внутрь, что-то негромко сказал Руфие и только после этого воины и караванщики спешились.

Колодец оказался так широк, что трое мужчин, взявшись за руки, вряд ли сумели бы обхватить его. Рядом лежало корыто, наполовину утопленное в песок. Колючие кустарники жались к камням, что стеной возвышались неподалеку.

Абу столкнул кожаное ведро, укрепленное на перекладине. Выждал какое-то время и принялся тянуть его обратно. Тогда-то люди устремились к нему, но подходили по одному, зачерпывали воду и тут же уступали место другим. Другой парень наполнял водой корыто. Благо размеры колодца позволяли разместиться и трем людям, и ни один не мешал бы другому.

Если люди пили жадно, но понемногу, то один верблюд, не торопясь, на моих глазах выпил несколько ведер воды и тянул морду за добавкой.

– Рум, вечно тебе мало! – произнес кто-то из мужчин. Остальные поддержали его дружным смехом.

Юмина пообещала принести нам с матерью воды и осталась близ колодца. С тем, что она стремилась все свободное время проводить рядом с Абу, кажется, смирилась даже Руфия. Она лишь бросила короткое “не задерживайся” и позвала меня с собой. Мы взяли чистую одежду, полотенца, мыло, ковш и отправились к камням.