Бесформенная груда песчаника и гранита напоминала мне разрушенную стену крепости, но никаких признаков жизни или намеков на то, что люди обитали здесь в прошлом, я не нашла. Неподалеку, скрытое от посторонних глаз, обнаружилось углубление, наполненное водой.

– Наша купальня, – произнесла Руфия, указав рукой. – Не задерживайся. Мужчины тоже хотят помыться. Нам еще лепешки печь, если не передумала.

Вода, собранная здесь, была не самой свежей, пахла непривычно, но я была благодарна самой возможности искупаться. Радовалась вещам, на которые в той, прежней жизни не обращала внимания, принимая их как должное.

Не теряя времени даром, мы сбросили с себя одежду. Сели на нагретые солнцем камни. Я щедро нанесла жидкое мыло на мочалку и принялась оттирать многодневную грязь. Расплела и вымыла волосы. Я чувствовала себя так, будто заново родилась. Каждой клеточкой тела ощущала чистоту. На коже ощущался слабый аромат апельсинового масла. От запаха верблюжьей шерсти, которым я, казалось, пропиталась насквозь, не осталось и следа.

В лагерь мы возвращались втроем. Юмина вскоре присоединилась к нам, но принести попить забыла. Руфия лишь покачала головой.

– Ничего, скоро приедем домой.

Слова караван-джаным спугнули ту робкую улыбку, что порой расцветала на губах девушки. Не удержав любопытство в узде, я спросила Юмину о причине плохого настроения.

– А, – махнула она рукой, – мама вечно так. Она-то к отцу едет, потому и торопится, а я… останусь одна.

Губы девушки задрожали, будто она вот-вот расплачется.

– Мала еще о любви думать, – привычно повторила Руфия, обняла дочь за плечи. – Вырастишь, посмотрим, достоин ли тебя Абу. Может, к тому времени в твоем сердце поселится кто-то еще.

– Никогда! – перебила Юмина мать. – Я скорее умру, чем выйду замуж за другого мужчину. Я не Шафия. Если нужно, всю жизнь буду его ждать.

– Пока не состаришься.

– Мама!

Несмотря на внешнюю строгость, Руфия вряд ли стала бы неволить дочь. Переживала за нее, как всякая мать, направляла и подсказывала, но не навязывала свое мнение. Юмина, хоть и дулась, объятий матери не избегала.

Глядя на них, я снова почувствовала тоску по матери, которую не знала, и тете, заменившей мне ее. Вдруг осознала, насколько хочу жить: танцевать, есть вкусную пищу, слушать легенды далеких земель, путешествовать, открывая новые горизонты. Мудрецы говорят, что жажда жизни – самое сильное желание, которое испытывает любое существо. Человек сумеет приспособиться к самым суровым условиям, даже в мелочах найти повод для радости. Я убедилась в правоте их слов, когда мы вернулись в лагерь. Здесь все только и говорили, что о горячей пище. Даже привыкшие к трудностям караванщики и воины соскучились по ней.

Они не сидели сложа руки. Оказалось, что трое человек отправились в деревню, которая, располагалась в нескольких песах от колодца. Вернулись оттуда с тушей освежеванного барана и корзиной овощей. Пока одни разделывали мясо, другие вырыли глубокую яму в песке. Обложили ее камнями, а дно – пальмовыми листьями. Сверху поместили вымытые Юминой овощи. Над ними в стены ямы вставили металлические пруты так, что получилась решетка. На нее уложили мясо, щедро посыпанное специями и солью. Ни того, ни другого Руфия не жалела. Наконец, всю эту конструкцию прикрыли еще несколькими широкими длинными камнями и листьями. Засыпали песком, обложили ветками и развели костер.

– Джаным, ты откусишь себе пальцы, когда попробуешь это мясо, – мечтательно произнес Абу. – Нет ничего вкуснее баранины тетушки Руфии.

Обращался вроде бы ко мне, но смотрел только на Юмину. Мне вспомнилась старая песня, которую иногда пели женщины в гареме:

Сладок инжир, но еще слаще губы любимой,

Нежен персик, но еще нежнее кожа любимой.

Руки ее – виноградные лозы.

И не выбраться мне из этого сладкого плена, не сбежать.

Вслух произнести эти слова не решилась. Не хватало еще смутить Юмину или вызвать насмешки. Я слышала, как неуважительно, порой даже грубо говорили стражники моего отца о женщинах. Хотя Руфия уверяла меня в том, что никто из мужчин в караване не позволит себе лишнего, я не хотела рисковать.

Все мы, мужчины и женщины, совсем юные и умудренные опытом, расселись вокруг костра. Вели негромкие беседы, делились мыслями и планами, вспоминали прошлое. Я жадно слушала порой совершенно сказочные истории и впервые за долгое время не чувствовала себя одинокой.

Наконец, мужчины убрали тлеющие угли, растащили еще теплые камни и снова уселись вокруг уже потухшего костра. Только Абу остался. Вооружившись длинной заточенной палкой, начал по одному доставать из ямы куски мяса. Складывал их на один из камней. Юмина, хоть ее никто не звал, тут же оказалась рядом.

Руфия протянула мне большое блюдо лепешек, купленных там же, в деревне, и отправила помогать дочери. Пока последняя, ловко орудуя ножом, срезала мясо с костей, я смешивала его с кусочками запеченных овощей, которые рвала руками. Раскладывала начинку на лепешки, сворачивала их, словно бумажные свитки. Так увлеклась, что перестала слышать разговоры людей, звон верблюжьей сбруи, стук ножа о камень.

Когда свернутых лепешек набралось достаточно, переложила их на блюдо, чтобы раздать воинам и караванщикам. Я не знала, с кого начать. Дома еду первому предложила бы отцу, в гареме – старшей по возрасту женщине. Но мы всегда ели отдельно от мужчин, а здесь, в лагере, а не знала, к кому идти, чтобы никого ненароком не обидеть.

– С мамы начни, – шепнула Юмина. – В караване нет никого важнее человека, который указывает путь.

Я кивнула, благодарно улыбнулась ей. Повернулась к людям и замерла. Почувствовала, как дрогнули руки. Едва удержала блюдо, заметив Повелителя. Он так появился неожиданно, что никто из присутствующих не успел должным образом приветствовать его. Сел рядом с Руфией, будто был простым человеком.

Я опустила глаза и пошла к ним. Семь дней не видела Зафара, но не проходило и часа, чтобы не думала о нем. Все казалась, что у меня достаточно времени, чтобы подготовиться к встрече с ним, но духи распорядились иначе. Свели нас будто нарочно за трапезой. Хуже того, вложили в мои руки пищу. Угощая Повелителя, я будто предлагала ему мир, обещала не злоумышлять против него.

Я глубоко вздохнула и с поклоном протянула еду.

– Здоровья твоим рукам, – произнесла Руфия, беря лепешку.

Старые слова благодарности, которые мы вспоминали все реже, теплом отозвались в груди. Я улыбнулась и не успела стереть улыбку с губ, когда за едой потянулся Зафар.

Ох, как глупо получилось! Чего доброго, решит, будто я ждала его, будто рада видеть. Но разве не этого я добивалась? Разве не собиралась соблазнить самого Повелителя, чтобы избежать встречи с халифом?

– Мир тебе, джаным, – произнес Зафар. Ни разу не назвал меня по имени.

Я промолчала. Пошла дальше, предлагала мужчинам пищу, пока не закончились лепешки. К тому моменту Юмина завернула оставшиеся и отдала мне. Хитрая девчонка все делала, чтобы держаться поближе к Абу. Да и парень не упускал возможности оказаться рядом с ней. Все не мог насмотреться.

Я тоже чувствовала на себе чей-то взгляд, но не рискнула обернуться и проверить свои догадки. Даже когда круг замкнулся на Руфие, не смела поднять глаза. Села рядом с ней, все также глядя на песок.

– Ешь, Асия. В следующий раз так, все вместе соберемся уже в Аль-Тарике.

Я последовала ее совету, откусив кусочек. Абу оказался прав: ничего вкуснее мяса из печи я не пробовала. Оно было не очень жирным и не слишком сухим, не жареным и не вареным, мягким настолько, что каждый кусочек таял во рту подобно нежнейшей пахлаве.

– Разве мы едем не в столицу? – спросила, съедая все до крошки. Надежда шевельнулась в моей душе.

– Мы едем домой, – вступила в разговор Юмина. Протиснулась между матерью и Повелителем, села непозволительно близко к нему. – Зафар, ты же проводишь нас? Встретишь с нами праздник Новолуния?