Я легла, опустила полог, словно отгородилась ото всего мира, и уткнулась лицом в подушку. До чего я дошла! Едва ли не оправдывала своего врага, но не могла не признать, что его появление и последовавшие за ним события заставили меня выбраться за стены дворца и увидеть мир со всеми его достоинствами и недостатками, признать свою слепоту. Одного я не знала – как спасти свой народ, избежав напрасных жертв? Как сделать это, находясь в заточении?

День до вечера тянулся бесконечно. Я успела сосчитать шатры, поставленные неприятелем, сбиться и пересчитать еще раз, трижды засыпала и просыпалась. Сколько бы ни думала, не находила выхода из сложившейся ситуации. Чем ближе была ночь, тем яснее я понимала, что не смогу выбраться, значит, не открою потайную дверь, не впущу врага в город.

Мне бы радоваться тому, что сама судьба избавила меня от необходимости выбирать, но легче не стало. Я чувствовала себя предательницей, когда думала о сдаче города и когда вставала на сторону отца. По какому пути не пошла, все равно считала его неверным. Был ли правильный путь, я не знала. Мне эта тайна не открылась, хотя я молила богов в храме и в своей комнате, мысленно обращалась к тете Абхе. Ждала хоть какого-то знака, но так и не получила его.

Наконец, я забылась тяжелым сном без сновидений. Под утро чувствовала себя разбитой и совершенно обессиленной. Проснулась слишком рано и еще несколько часов ждала, пока кто-нибудь вспомнит обо мне и принесет еду и воду для умывания. Снова думала о том, что не оправдала ничьих ожиданий – не открыла ворота и не поддержала отца. Впрочем, наместник разочаровался во мне еще тогда, когда узнал, что у него снова родилась дочь. Не стоило и стараться заслужить его любовь и внимание. Только я, глупая, лезла из кожи вон, чтобы услышать хоть слово одобрения из его уст.

Тяжелый протяжный вздох, больше похожий на стон, сорвался с моих губ. Нет, так дольше продолжаться не может. Мне нужно было поговорить с Масуной. Ее влияние на наместника было велико, даже несмотря на то, что отец снова предпочел ей Наилю, вся прелесть который заключалась том, что ей едва исполнилось двадцать.

Стук в дверь отвлек меня от размышлений. За порогом оказался все тот же кувшин и две лепешки. Не удивлюсь, если последние окажутся вчерашними.

Прохладная вода придала мне бодрости, а пища сил. Этого было недостаточно, но я не жаловалась. Были среди горожан те, кто и пресную лепешку не мог себе позволить. Теперь я знала об этом из первых рук.

Снова потянулся бесконечный день. Я чувствовала себя бабочкой, что увязла в медовом сиропе: сладко, но не выбраться. Даже если бы я оказалась на свободе, вряд ли это что-то изменило бы. Я по-прежнему находилась на перепутье, презирала себя за слабость, но никак не могла решиться даже в мыслях впустить врага в город.

Наступил полдень. Вода закончилась. О лепешках остались лишь воспоминания. Я даже крошки подобрала с подноса. Хотела узнать, как живется простым людям? Теперь ощущала на собственной шкуре и голод, и жажду, и бессилие. Посланник Повелителя ошибся во мне. Мне не под силу изменить хоть что-то даже в собственной жизни, не говоря уже о городе и мире.

Я повернула ключ в замке, но не смогла открыть дверь. Кто-то запер меня снаружи, будто мне было мало пережитого унижения. Должно быть, Масуна, которая с легкой руки отца получила власть надо мной, или Наиля. С последней нам нечего было делить, но она отчего-то сразу невзлюбила меня. Прилюдно не показывала свое отношение, но наедине не стеснялась, зная, что я не стану жаловаться.

– Эй, кто-нибудь, – крикнула, надеясь привлечь внимание. – Есть тут хоть кто-то? Обо мне совсем забыли?

В это мгновение мне казалось, что так и было. Мачеха заперла в комнате, отец словно вычеркнул из жизни. Поздно я поняла, что он ценил в людях лишь смирение и покорность, только свое мнение считал истинным.

– Эй, люди! Валия!

Я стучала в дверь, продолжала звать слуг, но никто не отзывался. С той стороны никого не было. Я не ощущала чье-либо присутствие, сколько ни пыталась дотянуться хоть до одной живой души. Даже мой дар оказался бесполезен. Открывать замки с его помощью я не могла. В сложившейся ситуации он ни на что не годился.

Меж тем солнце достигло зенита. День перевалил за середину. Тени начали удлиняться. Я, наверное, в сотый раз подошла к двери и вдруг услышала, как повернулся ключ в замке, и знакомый голос.

– Джаным, это я. Открой.

Дважды просить меня не было нужды. Я потянула на себя круглую металлическую ручку и впустила Валию. Верная служанка оказалась единственной, кто вспомнил обо мне за весь день. Она принесла суп из желтой чечевицы, свежие, еще горячие лепешки, и жареные в масле шарики лукаймат, обильно политые финиковой патокой, посыпанную кунжутом, и небольшой чайник.

– Ты спасла мне жизнь! – воскликнула, усаживаясь за низкий столик. Подвинула чашку с супом, зачерпнула и поглотила первую ложку. Казалось, ничего вкуснее я в жизни не пробовала. – Все обо мне забыли.

– Прости их, джаным. Я еле вырвалась к тебе. Джаным Масуна нам всем дала поручения.

Я ухмыльнулась и, отодвинув опустевшую чашку, взяла лукаймат. Как же я соскучилась по сладостям!

– Нет, джаным, это не то, о чем ты могла подумать, – ответила Валия. Она легко различала оттенки моего настроения. – Гарем в трауре. Наложница Наиля умерла.

Я тут же забыла обо всем. Даже перелила чай в чашку. Очнулась, только почувствовав, как горячая жидкость начала капать со стола на платье.

– Как умерла? Я только вчера утром видела ее за завтраком. Она не жаловалась на здоровье.

– Ее нашли утром. Она упала с лестницы. Лекарь сказал, что не мучилась.

Валия отвела взгляд. Я знала ее достаточно хорошо, чтобы понять: она что-то скрывала, боялась поделиться своими подозрениями даже со мной. Тогда я спросила ее, что о случившемся говорят в гареме. Мне были интересны слухи, не более, но за ними часто таилась неприглядная правда. Ее-то я и жаждала выяснить.

– Зухра, служанка, которая нашла ее, сказала, что Наиля захлебнулась собственным ядом. Ты знаешь, джаным, какая она суеверная и злая, – произнесла Валия и замолчала. Я не стала делать ей замечание, и девушка продолжила:

– Марьям говорит, что у несчастной от любви закружилась голова, что она не выдержала свалившегося на нее счастья.

Я не сдержалась и рассмеялась, но это был горький смех.

– Счастье ли делить одного мужчину с другими женщинами?

– Счастье материнства, – ответила Валия. – Я как-то вела ее под руку, когда у нее закружилась голова. По утрам она жаловалась на слабость, да и лекарь подтвердил, что Наиля была в тягости.

Несмотря на теплый вечер, моя кожа покрылась мурашками. Волосы встали дыбом. Одна беда следовала за другой, будто весь наш род и город были прокляты. Тревожные мысли тут же завладели моим разумом.

Знала ли мачеха о беременности Наили? Могла ли подстроить ее смерть? Пусть духи пустыни накажут меня, если я не права, но Масуна была первой, о ком я подумала. Она никогда не была покорной, хоть и казалась такой, железной рукой управляла гаремом, порой проявляла жестокость, когда наказывала за провинность, но способна ли была избавиться от соперницы? Я не знала, вернее, боялась узнать ответ на этот вопрос. В моем мире солнце и так уже встает на западе. С меня довольно потрясений, но что-то мне подсказывало, что это только начало. Начало конца.

… Рудрабад-калеа был окружен, потому и речи не было о том, чтобы похоронить Наилю, соблюдая традиции. Ее тело должны были предать не песку, а огню в ближайшую ночь. Об этом мне тоже рассказала Валия, пока помогала заколоть волосы и прикрепить к ним траурное покрывало. На похоронах будут только мужчины, нам оставалось только молиться о душе той, что покинула нас.

Все женщины гарема, начиная от жены наместника и заканчивая девушками, которые только готовились подарить ему свою невинность, облаченные в черные одежды, устремились в храм. Мы опустились на колени, склонили головы, сложили руки у груди. Жрец нараспев начал читать поминальную молитву.