– Я не возьму…

– Возьмешь! Где бы вы ни жили, деньги вам пригодятся. Я хочу, чтобы вы с братом ни в чем не нуждались.

– Да будет так, – ответила Валия. – С сыном тебя, Азиз!

Легкий румянец окрасил ее смуглые щеки. Такой красивой и уверенной в себе я еще не видела ее.

– Мы пойдем на север, джаным, – добавил стражник. – Мой командир выгнал меня со службы, так что теперь я тоже свободен.

– Прости, – только и смогла ответить. Из-за меня Азиз лишился должности. Хорошо хоть избежал наказания.

– Джаным, – услышала голос мачехиной служанки, – я нашла запасной ключ. Снаружи стучат в дверь, требуют открыть. Что делать?

Я в последний раз взглянула на брата и ставших мне такими родными Валию и Азиза. Ма-ал-Джабал, прочитала по губам последнего. Было ли это место или напутствие, я так и не узнала. Бывший стражник закрыл окно, а я поспешила к другой двери, за которой меня ждала неизвестность.

– Открывай! – приказала служанке. Пока шла, гадала, что ждет меня, но все мысли вылетели из головы, когда я увидела знакомые карие глаза на лице, более не скрытом черной повязкой.

Я, забыв о стеснении, рассматривала знакомого незнакомца: карие печальные глаза, брови вразлет, прямой нос, впалые щеки. Он не носил бороду, как мужчины, скорее не брился день или больше. Щетина подчеркивала красивые черты лица и добавляла его облику небрежности. В Рудрабад-калея такое могли позволить себе только юноши на пороге взросления.

Но отроком того, кто стоял передо мной, сложно было назвать. Причиной тому был даже не рост или разворот плеч, не хищная грация льва, что кажется спокойным, но в любой момент готов к нападению, не черная накидка-бишт, подвязанная широким поясом. Его выдавал взгляд – усталый, почти равнодушный. Так смотрят люди, которые уже все видели в жизни и потеряли способность удивляться, люди, которые не верят в чудеса. Такие, как он, не привыкли полагаться на высшие силы или судьбу. Они сами создают ее, меняя мир вокруг себя.

– Где она?

Голос прозвучал ровно, будто незнакомец спрашивал не о змее, а о корзине с финиками, которую следует переставить.

– Там, – я указала рукой на дверь покоев Масуны, гадала, зачем он пришел и решится ли войти в гарем. – Это желтоглазая гадюка.

Мужчина кивнул, едва удостоив меня взглядом. Неслышно ступая (кошка позавидовала бы) переступил через порог, приоткрыл дверь и мгновенно захлопнул, когда змея, шипя, бросилась на него. Служанки вскрикнули и отбежали в сторону. Я сама с трудом удержалась.

– Джаным, – услышала знакомый голос. Парень лет семнадцати робко улыбнулся мне, – я не нашел заклинателя, но не волнуйся. Повелитель знаешь, какой смелый? Он как-то один на один схватился с…

– Абу, пребывание в гареме странно действует на тебя.

– Я за порогом, Повелитель, – отозвался парень. Он и правда не пересек запретную черту, что не помешало ему заглянуть внутрь. – Чары прекрасных дев здесь бессильны.

Он шутил, а мне было не до смеха. Слово “повелитель” прозвучало подобно звуку барабана, резко, слишком громко. Этот мужчина стоял за дверью и требовал, чтобы отец вышел. Он убедил меня сдать город. В нашу первую встречу говорил шепотом, повязка искажала голос, потому я не сразу узнала его. Подослал вместо себя другого, зная, что наместник снова откажется сдать Рудрабат, притворился простым воином. Говорил о справедливости и чести, разливался пустынным сопокопутом, чьи песни я так любила слушать, лишь для того, чтобы достичь своей цели. За обликом смелого сокола скрывалась хитрая змея.

Меж тем Повелитель снял с пояса мешочек, развязал его и высыпал на пол… песок. Прикрыл на мгновение глаза, поднял руки ладонями вверх. Беззвучно шевеля губами, произносил то ли молитву, то ли заклинание. Ни дудочки, ни иного предмета, который обычно использовали заклинатели, я так и не заметила. Зато увидела настоящую магию. Повинуясь едва заметным движениям пальцев Повелителя, песчинки устремились друг к другу. Закружились в завораживающем танце. Узор непрестанно менялся, пока не сложился в мерцающую сеть с мелкими ячейками.

– Открывай! – приказал, не спуская глаз с двери.

– Повелитель, – смутился парень, – мне придется войти в гарем.

– Либо ты нарушишь традицию, либо змея убьет этих женщин.

Абу коснулся ладонью груди там, где билось сердце, прося прощение, и перешагнул порог. Осторожно коснулся ручки, будто чего-то горячего, и резко распахнул дверь.

Змея словно только и ждала этого. Под крики служанок свернутое кольцами тело распрямилось тугой пружиной. Копьем устремилось к Повелителю и угодило в ловушку. Сеть, вопреки опасениям, не рассыпалась. Плотно облепила животное. Песок на глазах превратился в стекло, будто кто-то нагрел и расплавил его в невидимой печи.

Скованная гадюка шипела, но уже не могла пошевелиться. Повелитель вынул меч из ножен и одним ударом отрубил ей голову. Тело змеи несколько раз конвульсивно дернулось и затихло.

– Пусть слуги наведут здесь порядок, – произнес Повелитель.

Я думала, что теперь он уйдет, но мужчина перешагнул через гадюку и вошел в покои Масуны. Я пошла следом. Знала, что увижу там, но должна была это сделать, чтобы принять и смириться.

Мачеха лежала на полу. Боль последних мгновений жизни исказила ее прекрасное лицо. Черные волосы покрывалом разметались по плечам и спине. Взгляд женщины был обращен к супругу.

Я впервые задумалась о том, что Масуна любила моего отца. Не только использовала свою красоту, чтобы соблазнить его, ум – чтобы удержать и обрести власть. Она поддерживала его во всем, даже тогда, когда он был не прав. Мачеха разделила с ним радости земной жизни, подарила долгожданного наследника, осталась с мужем до конца. Сейчас я видела не строгую джаным, которая никому не давала спуска, порой шла по головам, а женщину, ослепленную любовью, и мать, которой не суждено было наблюдать за взрослением ее ребенка.

Рахим говорил, что любил ту, что подарила мне жизнь, но не считался с ее чувствами и погубил ее. Масуна любила мужа и ни разу не сказала слова против, хотя обладала немалым влиянием. Быть может, он прислушался бы к ней и не выступил против халифа. Я тоже любила отца, но не спасла, а погубила его. Что такое любовь, как не проклятие. Не дай духи снова испытать это чувство к кому-либо!

– Не кори себя, джаным, твоей вины в случившемся нет. Эти люди сами выбрали свою судьбу, – произнес Повелитель. – Души уже покинули их тела, а помолиться о них ты можешь и в храме, и в любом другом месте.

Он не знал, о чем говорил, не догадывался, кем был мне наместник Рудрабада. Не понимал, что скорбь теперь навсегда со мной, где бы я ни находилась. Душа разрывалась от боли. Это чувство было единственным подтверждением того, что я сама еще была жива.

Не помню, как добралась до своей комнаты, что говорила служанкам, которые приносили мне еду. Кусок не лез в горло. С трудом заставила себя выпить лишь стакан чая. Должно быть, в него что-то подмешали, потому что я уснула. Сон был тревожным, поверхностным. Я видела картины из детства, дорогих людей, горящий город. Образы, воспоминания, фантазии смешались в какой-то невообразимый пугающий рисунок. Он затягивал меня все сильнее. Я будто погружалась в зыбучие пески и никак не могла проснуться. Мгновение, и ветер стер его.

– Джаным, вставай!

– Валия?

– Ингам, джаным, – поправила меня служанка. – Вставай, пора идти в храм.

Она помогла мне переодеться, закрепила на голове траурное покрывало. Вывела из комнаты.

Скорбная вереница женщин снова отправилась в храм, чтобы помолиться о душах наместника и его жены. Ни одна не проронила ни звука. Все мы вдруг осознали, каким шатким было наше положение. Будущее, скрытое завесой песка, пугало. Мы не знали, что ждет нас завтра, как сложится наша судьба.

Я будто вернулась в прошлое: тот же храм, те же лица, скрытые темными покрывалами. Казалось, духи подарили мне еще один шанс, возможность выбора – открыть дверь или оставить все как есть. Стоило снова поговорить с отцом, попытаться убедить его пойти на уступки. Стоило выторговать у Повелителя какие-то гарантии для семьи наместника. Стоило… Я закрыла лицо ладонями. Все зря, уже ничего не изменить. Каждый сам выбирает свою судьбу. Я свою выбрала, и мне с этим жить.