Пола задаёт ещё серию вопросов, подчёркивающих отсутствие контакта Ральфа с Клаудией и Рейн, а также его полное отсутствие родительских навыков. Закончив, она возвращается к нашему столу и незаметно подмигивает Калебу.

— Мы закончили нашу часть, ваша честь, — объявляет адвокат Ральфа.

Судья переводит взгляд на меня:

— Мисс Кэпшоу? Ваша сторона.

Чёрт. Пока я судорожно тереблю руки под столом, мой адвокат спокойно встаёт и заглядывает в записи. Он умный человек, которому я доверяю. Как мы подробно обсуждали, я здесь, чтобы поддержать ходатайство Калеба о полной опеке над Рейн и мои неограниченные права на посещение, потому что именно это, на мой взгляд, лучше всего для Рейн. Но если станет ясно, что дела у Калеба идут плохо, мы готовы изменить стратегию и запросить полную опеку для меня и право посещения для Калеба. Это причинило бы мне боль, но главное — не допустить, чтобы Рейн попала в лапы Ральфа, любой ценой.

Из комнаты в конце коридора приводят моего первого свидетеля — мою маму. Она даёт показания, что я самый добрый, нежный и заботливый человек на свете и идеальный опекун для Рейн. Говорит о своей любви к ней, о том, что Рейн часть нашей семьи. А отвечая на вопросы о Калебе, подтверждает, что он стал замечательным, внимательным и мягким отцом — тем, кому она без колебаний доверила бы Рейн, при условии, что наша семья тоже останется рядом.

Мой адвокат пытается задать несколько вопросов о репутации Ральфа в Прери-Спрингс, но адвокат Ральфа пресекает большую часть как «показания с чужих слов».

— Как ребёнок вас называет, миссис Кэпшоу? — спрашивает адвокат.

— Бабушка, — с гордостью отвечает мама. — И это идеально, потому что я действительно считаю её своей внучкой.

— Спасибо, миссис Кэпшоу. У меня всё.

Адвокат Ральфа отказывается от перекрёстного допроса — вероятно, опасаясь вскрыть ящик Пандоры со всем тем, что моя мама слышала о Ральфе за годы жизни в Прери-Спрингс.

Затем даёт показания папа. Как и мама, он уверяет, что я лучший человек на свете и великолепный опекун для Рейн. Он также подтверждает, что Калеб — хороший отец, и его снова останавливают, когда он пытается сказать, что Ральф Бомонт «всем известен» как «очень плохой человек и лжец».

— Как Рейн называет вас? — спрашивают его.

— Поп-Поп, — гордо отвечает папа. — И я бы не хотел, чтобы было иначе.

И его тоже не допрашивают.

А значит, нравится мне это или нет, теперь моя очередь выйти к трибуне и сделать всё возможное, чтобы удержать мою девочку подальше от человека, который является воплощением зла.

— Откуда вы знаете Ральфа Бомонта? — спрашивает меня мой адвокат, после того как мы разобрались с некоторыми формальностями.

— Он отец моей лучшей подруги. Мы с Клаудией в детстве постоянно ходили друг к другу в гости, когда обе жили в Прери-Спрингс.

— Был ли момент, когда вы перестали приходить в дом Клаудии?

— Да. После того как я стала свидетелем того, как мистер Бомонт бил и толкал мать Клаудии…

Адвокат Ральфа вскакивает на ноги и начинает истерично орать, выдвигая возражение, от которого я невольно вздрагиваю. В зале поднимается шум — адвокаты и судья начинают яростно спорить. В конце концов мне разрешают продолжить, но с предупреждением: я могу свидетельствовать только о том, что видела собственными глазами, а не о том, что слышала со слов Клаудии или кого-либо ещё.

Дрожащим голосом я подробно описываю, что видела, как Ральф жестоко избивал свою жену, и несколько человек в зале ахают и перешёптываются, пока я говорю.

— После этого, — продолжаю я, — мои родители запретили мне ходить в дом Клаудии. И меня это устраивало, потому что я и сама больше никогда не хотела туда возвращаться.

— Лгунья! — орёт Ральф, с грохотом ударяя кулаком по столу.

— Тишина, — шипит судья. Она бросает убийственный взгляд на адвоката Ральфа. — Угомоните своего клиента, иначе я удалю его из зала суда.

— Вы рассказали кому-нибудь о том, что видели? — спрашивает мой адвокат.

— Моим родителям. Они сообщили об инциденте в полицию, но ничего не произошло. Ральф был полицейским, а наш городок очень маленький, так что мы предположили...

Адвокат Ральфа снова выкрикивает возражение — что-то про домыслы. После очередного непонятного мне спора судья приказывает моему адвокату перейти к следующему вопросу.

— Вы когда-нибудь говорили с Клаудией о том насилии, свидетелем которого стали?

Снова возражение. Но на этот раз мне разрешают ответить.

— Она сказала, что он делал это с её матерью постоянно.

Снова возражения. Снова ожидание. Когда мне наконец разрешают продолжить, я понимаю: сейчас или никогда. Мне нужно сказать главное, иначе другого шанса может не быть.

— Гораздо позже, — выпаливаю я, — когда мы жили вместе в Сиэтле, мы говорили о том, что Ральф Бомонт многократно сексуально насиловал Клаудию в детстве и...

Ральф и его адвокат буквально выходят из себя, в зале начинается приглушённый гул голосов, и всё это заканчивается тем, что судья лично задаёт мне вопрос:

— У вас были хоть какие-то основания не верить Клаудии, когда она рассказывала вам это о своём отце? Хоть какие-то?

— Нет, ваша честь. Клаудия не была лгуньей, и в тот момент она была трезва. Она никогда не стала бы врать мне о таком. Я абсолютно в этом уверена, ваша честь.

Как только последние слова слетают с моих губ, я разражаюсь рыданиями.

— Вам нужен перерыв? — мягко спрашивает судья.

— Да, пожалуйста, — срывающимся голосом отвечаю я. — Спасибо.

— Пятнадцать минут перерыва, — властно объявляет судья и исчезает за дверью за своей спиной, её чёрная мантия взмывает вслед за ней.

— Каковы ваши отношения с мистером Баумгартеном? — спрашивает мой адвокат, когда я снова оказываюсь на свидетельском месте и слёзы уже высохли.

Я бросаю взгляд на Калеба за нашим столом, и меня накрывает волна любви и нежности к нему.

— Он мой работодатель.

Это заученный ответ. То, что я должна сказать. Но внезапно кажется, что остановиться на этом — значит солгать. А я ведь под присягой. Поэтому я добавляю:

— Он также стал моим близким другом, пока мы вместе учились быть со-родителями этого ребёнка.

Нас всех заранее предупредили не произносить имя Рейн во время слушаний, чтобы защитить её личность.

— Вы считаете себя родителем этого ребёнка? — спрашивает адвокат.

— Да. Не по крови. Но во всех остальных смыслах, которые действительно имеют значение — да.

Мой адвокат улыбается, давая понять, что я отлично справляюсь.

— Давайте поговорим о вашей дружбе с мистером Баумгартеном.

И я начинаю рассказывать: историю моего знакомства с Калебом, доверие, которое медленно между нами выросло, и уверенность, к которой я постепенно пришла, что Калеб стал бы потрясающим отцом-опекуном.

В отличие от моей матери, которая выступала раньше, я не добавляю оговорку вроде: «при условии, что я всегда буду в жизни ребёнка». Сейчас, сидя здесь, я полностью доверяю Калебу. Достаточно, чтобы знать: он никогда не подставит меня — ни в вопросах, касающихся Рейн, ни в чём-либо ещё. А значит, эта оговорка просто не нужна.

Когда мой адвокат садится, седовласый адвокат Ральфа поднимается и впивается в меня холодным взглядом.

— Вы в курсе, что мистер Баумгартен проходил реабилитацию вплоть до нескольких недель назад, верно?

— Да. Как я уже сказала, он нанял меня в качестве консультанта по трезвости. — Я прочищаю горло. — Он очень серьёзно относится к своему выздоровлению, и я считаю это достойным уважения.

— Вы знаете, что именно стало причиной его принудительного направления в реабилитацию вместо тюрьмы?

— Знаю.

Он просит меня объяснить, что мне известно об инциденте в Нью-Йорке, и я рассказываю всё, что знаю, чувствуя, как жар поднимается по шее к щекам.