По сути, это та же самая песня, что и у первых двух свидетелей, и этому третьему я верю не больше, чем остальным. Я бросаю взгляд на Калеба, сидящего рядом со мной за нашим столом, и, неудивительно, он выглядит таким же презрительным, как и я. В его случае это презрение уже переходит в откровенную ярость. Калеб похож на вулкан на грани извержения.

Я незаметно касаюсь его руки, заставляя посмотреть на меня. Когда наши взгляды встречаются, я без слов напоминаю ему — уже в который раз — перестать прожигать свидетеля взглядом, словно собирается его убить. Оба наших адвоката строго велели нам сохранять нейтральное выражение лиц на протяжении всего выступления Ральфа, какими бы абсурдными ни были его ложные утверждения. В ответ на мой безмолвный выговор Калебу каким-то образом удаётся стереть хмурый взгляд с лица. Но, сидя так близко, я всё равно отчётливо вижу убийственный огонь в его зелёных глазах.

— Вопросов больше нет, — ровно говорит Пола.

Она чертовски впечатляет. Своими вопросами она доказала, что ни один из свидетелей Ральфа не имеет ни малейшего представления о том, был ли он годным отцом, поскольку ни один из них, даже родной брат Ральфа, не видел, как он взаимодействует со своей дочерью Клаудией, за исключением нескольких коротких эпизодов в Прери-Спрингс много лет назад. Более того, Пола также показала, что никто из этих мужчин никогда не видел, как Ральф общается со своей внучкой или хотя бы говорит о ней — о крошечном человечке, ради которого и идёт этот спор об опеке.

Когда Пола возвращается за наш стол по другую сторону от Калеба, я пишу на блокноте между нами:

Судья не ведётся на этот бред.

Калеб бросает взгляд на судью и быстро приписывает:

Надеюсь, ты права.

— Следующий свидетель? — спрашивает судья адвоката Ральфа.

— Ральф Бомонт, ваша честь.

По спине пробегает дрожь, когда Ральф занимает место для дачи показаний. Всё, чего мне хочется, это сжать руку Калеба под столом, чтобы хоть немного унять тревогу, но я не могу этого сделать. По словам наших адвокатов, Калеб и я не должны выглядеть слишком близкими или фамильярными, иначе судья может решить, что Калеб каким-то образом манипулировал моими «оленьими» показаниями. Именно так Пола про меня и выразилась: оленьими.

После нескольких вводных вопросов Ральф говорит:

— Я даже не знал, что у меня есть внучка, пока полиция Сиэтла не сообщила мне о трагической гибели моей дочери.

ЛЖЕЦ, — пишу я в блокноте. Наши адвокаты предупреждали нас, что сегодня Ральф будет лгать, лгать и ещё раз лгать. Но слышать это всё равно невыносимо. На самом деле вся семья Клаудии довольно рано узнала о её незапланированной беременности, и Ральф вместе со своей стороной семьи жестоко отрёкся от неё за то, что она собиралась стать матерью вне брака. Поддержала Клаудию только её мать — вместе со мной и моими родителями. И даже тогда мать Клаудии смогла открыто помогать дочери, не скрываясь, лишь после того, как ежемесячные переводы Калеба позволили ей навсегда уйти от своего жестокого мужа.

Наконец адвокат Ральфа задаёт вопрос, ответ на который я жажду услышать с момента смерти Клаудии:

— Как вы узнали, что мистер Баумгартен является биологическим отцом вашей внучки?

— Как ближайший родственник, — отвечает Ральф, — я отправился в дом своей дочери после её смерти, чтобы собрать её личные вещи. — Он указывает на меня. — Эта воровка уже увезла мою внучку в Монтану, так что я...

— Мистер Бомонт, — резко перебивает судья. — Ограничьтесь фактами, без украшательств и обвинений. Мы здесь, чтобы определить, что отвечает интересам ребёнка, а не для сведения личных счётов.

Голубые глаза Ральфа вспыхивают яростью. Судя по тому, что я знаю об этом демоническом человеке, он плохо переносит, когда его отчитывают — особенно женщины. Тем не менее, напомнив себе, вероятно, о крупном куше, который его ждёт в случае победы, он сквозь зубы отвечает: — Да, мэм.

— Ваша честь, — поправляет судья.

От Ральфа буквально исходит злость. Но он сдержанно говорит: — Да, ваша честь.

В блокноте Калеб пишет:

Судья = богиня.

Прочитав это, я не рискую смотреть на него и вместо этого пишу в ответ:

Она не терпит никакого дерьма. Надеюсь, это нам на руку, потому что Ральф — сплошное дерьмо.

— Так какой был вопрос? — спрашивает Ральф у своего адвоката.

Тот повторяет, и Ральф наклоняется к микрофону:

— Разбирая вещи дочери, я наткнулся на конфиденциальное соглашение об урегулировании между Клаудией и Калебом Баумгартеном. Так я и узнал. Тогда я связался с Калебом с честным предложением: я беру опеку над внучкой, а Калеб продолжает сотрудничать со мной так же, как сотрудничал с моей дочерью. Но, к моему шоку, он отверг моё предложение доброй воли и вместо этого поехал в Прери-Спрингс, чтобы сдружиться с ней — с похитительницей.

Он злобно смотрит на меня.

Судья снова одёргивает Ральфа за формулировки и предупреждает, что он ходит по тонкому льду, и тот нехотя исправляется.

В течение следующих тридцати минут Ральф изливает поток лжи: рассказывает о якобы тесной связи с Клаудией в её детстве и о своём отчаянном желании дать внучке такую же любящую, стабильную и безопасную жизнь.

— Моя внучка должна быть с кровной семьёй, — настаивает Ральф, метая в меня острые взгляды. — А не с посторонней оппортунисткой, которой на неё наплевать.

Он переводит взгляд на Калеба:

— И уж точно не с пьяным, наркозависимым рок-музыкантом, который «включился» только после того, как понял, что нанять няню дешевле, чем платить достойные алименты члену семьи — человеку с десятилетиями родительского опыта, в отличие от них обоих.

Теперь он смотрит на нас обоих.

Я ёрзаю на стуле, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. Не вскочить и не заорать судье, что этот человек — лжец, педофил, насильник и домашний тиран. Я сжимаю кулаки на коленях, пытаясь взять себя в руки. Украдкой глянув на Калеба, вижу, что он борется с тем же самым. Хотя в его случае желание, скорее всего, состоит в том, чтобы вскочить и сделать с Ральфом что-то настолько жестокое, что пощёчина, которую он дал Тренту в Биллингсе, показалась бы ласковым поглаживанием.

Наконец наступает очередь Полы проводить перекрёстный допрос, и в ту же секунду, как она поднимается и впивается взглядом в свою жертву, становится ясно: она собирается разорвать этого ублюдка на части.

Вперёд, Пола, — пишет Калеб.

Я приписываю три восклицательных знака.

— Вы отреклись от своей дочери, когда она забеременела вне брака, верно?

— Всё было не так.

— Не так?

— Нет. Я предложил ей выйти замуж за отца ребёнка. Или хотя бы за кого-нибудь. Но Клаудия меня не слушала, потому что всю жизнь её мать кормила её ложью обо мне и настраивала против меня.

Пола оживляется:

— Вот как? И что это была за ложь, мистер Бомонт?

Лицо Ральфа багровеет.

— Она внедрила в неё ложные воспоминания, из-за которых Клаудия возненавидела меня.

Пола опирается локтем о трибуну.

— Опишите эти лживые воспоминания, пожалуйста. Подробно.

Гениально, — пишу я, стараясь не ухмыльнуться. Теперь, когда Ральф сам поднял эту тему, как он из неё выкрутится, не признав, что дочь обвиняла его в изнасиловании и домогательствах?

— Я… я не помню, — мямлит Ральф, краснея ещё сильнее.

Пола настаивает, и Ральф ищет взглядом помощи у своего адвоката, который тут же вскакивает с протестом.

— Он сам заявил это как факт, — спокойно возражает Пола. — Значит, теперь должен подтвердить свои слова.

— Возражение отклоняется, — говорит судья. — Ответьте на вопрос. Какие именно ложные воспоминания, по вашему утверждению, ваша бывшая жена внедрила в сознание дочери?

Ральф мнётся, запинается и в итоге снова заявляет, что не помнит. В конце концов судья велит Поле перейти к другой линии вопросов. Но, по-моему, дело уже сделано: Ральф теперь выглядит как откровенный лжец.