Когда сегодня в самолёте Калеб рассказал мне про свой дом в ЛА, я представляла себе милый маленький бунгало у океана — ведь он описал своё жильё всего лишь как «прямо на пляже». Калеб пояснил:

— От моего участка вниз к пляжу ведёт небольшая лестница, так что можно будет легко ходить туда-сюда весь день, как мы делаем дома, у озера.

Да. Сегодня в самолёте Калеб использовал слово дом, говоря о своём озёрном доме в Монтане. И не думайте, что я не почувствовала от этого лёгкое головокружение от счастья, даже зная, что это могло быть просто оговоркой.

— Видишь океан, Кексик? — спрашивает Калеб у Рейн, указывая на окна от пола до потолка на противоположной стороне огромной комнаты. — Мы можем в нём плавать, как плаваем в озере дома.

Вот опять. Дом.

— Окан? — с широко распахнутыми глазами спрашивает Рейн, хотя мы с Клаудией часто возили Рейн к океану в Сиэтле. Видимо, тех пляжных дней она уже не помнит; или, если и помнит, то серое, бурное море в Вашингтоне не слишком похоже на сверкающий, сапфирово-голубой океан Калифорнии, чтобы пробудить её стремительно тающие воспоминания.

— Дамы, не желаете экскурсию? — спрашивает Калеб с очаровательной улыбкой на своём красивом лице.

— Сразу после того, как я отведу Мисс “Можно-мне-в-машине-второй-сок?” в туалет.

Калеб смеётся и указывает в сторону коридора. — Прямо туда и налево.

— Папа сам? — к моему удивлению, спрашивает Рейн. Обычно именно я занимаюсь её походами в туалет, а не Калеб.

— Конечно, малышка! — громко отвечает Калеб. — Я тебя обгоню!

Он срывается с места. Ну, по крайней мере, делает вид. А Рейн радостно ковыляет за ним следом.

Я остаюсь одна в гостиной мистера Рок-звезды, окружённая фотографиями и памятными вещами — артефактами жизни Калеба вдали от Монтаны.

Медленно брожу по комнате, разглядывая всё так, будто потом будет контрольная. Всё это невероятно странно меня. Будто я вижу другую версию Калеба в иной временной линии. Платиновые диски в рамках, обложки альбомов, сувениры; фотографии Калеба с улыбающимися людьми, которые, судя по контексту, тоже известные музыканты. Пара подписанных барабанных палочек — подпись я разобрать не могу. Подписанная гитара. Несколько обложек журналов.

Я наклоняюсь ближе к одному журналу: номер Rock ’n’ Roll с Калебом на обложке. На фото у него ирокез — обычно не мой типаж, но на Калебе он смотрится чертовски круто, особенно в сочетании с хищным оскалом. Он напрягает мускулистую руку, демонстрируя татуировку на бицепсе: классическая мультяшная бомба с буквой «C».

Я видела эту татуировку бесчисленное количество раз. Каждый день на протяжении последнего месяца. Я даже целовала её. Но почему-то увидеть её на обложке культового музыкального журнала, как элемент поп-культуры, заставляет меня взглянуть на Калеба совсем иначе. Неудивительно, что Клаудия всегда была от него без ума. Он чертовски сексуальный зверь. Опасный. Дикий. Горячий до невозможности.

Я продолжаю осматривать комнату, чувствуя лёгкую дезориентацию и растерянность. Я знала, что эта сторона жизни Калеба существует. Слава и деньги. Редкий, элитарный воздух знаменитостей, которым он дышит уже больше десяти лет. И всё же та простая жизнь, которую мы делили последний месяц, настолько далека от этого, что возвращение к реальности ощущается резким рывком.

— Я покакала в горшок, моя Обби! — радостно визжит Рейн, вбегая обратно в комнату. Уже какое-то время она называет меня «Обби» и «моя Обби», а не «тётя Обби». Не знаю, когда именно это началось, но сейчас это кажется естественным и правильным.

— Ага, сходила как чемпионка, — объявляет Калеб со смехом, входя следом за дочерью. — Никогда не говорите, что моя дочь в чём-то плоха. Даже в какашках.

Я фыркаю от смеха.

— И да, я проследил, чтобы она мыла руки ровно столько, сколько длится “Песня ко дню рождения”, — подмигивает Калеб. Он хлопает в ладони. — Ну что, дамы, готовы к экскурсии по дому?

— Готооова! — визжит Рейн на пределе своих маленьких лёгких и, в доказательство готовности, исполняет восторженный танец, из-за которого выглядит как червяк на крючке.

Она вообще понимает, что такое экскурсия по дому? Скорее всего, это просто очередной случай, когда Рейн покупается на всё, что предлагает её мускулистый папа, понимает она это или нет.

— Запрыгивай в экскурсионный автобус, Кексик, — говорит Калеб, приседая и подставляя спину. Когда Рейн надёжно устраивается у него за плечами, а его сильные руки крепко держат её маленькие ножки, Калеб начинает показывать нам свой великолепный дом.

Кухня заполнена бесконечными белыми шкафчиками, сверкающей сталью и потрясающей плиткой. По дороге я мысленно отмечаю: после экскурсии нужно будет устроить зачистку от алкоголя.

Дальше музыкальная студия с внушительной ударной установкой, вокальной будкой в углу и ещё большим количеством платиновых дисков и памятных вещей. И, конечно же, полностью укомплектованный бар в углу комнаты — я не могу этого не заметить. Тот самый, который я собираюсь опустошить сразу после кухни.

— Я всё это уберу и заменю на минеральную воду и сок, — тихо говорит Калеб, читая мои мысли. — Я поехал в рехаб прямо из Нью-Йорка, так что домой не заезжал и не успел…

— Всё в порядке, милый, — успокаиваю я. — Я всё уберу за тебя, как и дома.

Чёрт. Одно дело, когда это говорит Калеб, но вдруг он почувствует давление из-за моих слов?

— Спасибо, — говорит он, явно не смутившись. Более того, он сияет. Это потому, что я предложила помочь? Потому что назвала его «милый»? Или потому, что он понял: где-то по дороге я начала считать дом у озера нашим домом?

— Хорошо, что мы приехали домой за два дня до встречи с соцработником, да? — говорит Калеб. — Было бы ужасно, если бы она увидела это место таким, какое оно сейчас.

— Мы точно увернулись от пули.

Мы обмениваемся улыбками, но на самом деле я чувствую напряжение. В Монтане у меня не было ни малейших сомнений в том, что Калеб готов навсегда взять на себя заботу о Рейн. Но здесь я начинаю задаваться вопросом, действительно ли он готов к такой ответственности. Если у него есть хоть малейшие сомнения по поводу отцовства, ему стоит сказать мне об этом сейчас — потому что через несколько дней я буду давать показания в поддержку его прошения о полной опеке, с правом посещения для меня, а не наоборот. И я не могу этого сделать, если он не предан этому на сто процентов.

Я снова и снова говорю себе, что Рейн должна быть с отцом. Что это лучше для неё, даже если я хочу оставить её себе. Но чем сильнее я влюбляюсь в Калеба — или думаю, что влюбляюсь, тем больше нахождение здесь заставляет меня задуматься: а не влюбилась ли я в сказочную, «монтанскую» версию Калеба? И не затуманили ли чувства мой рассудок? Играл ли Калеб со мной всё это время? Я так не думаю. Но что, если я ошибаюсь?

Экскурсия продолжается, и следующей мы посещаем игровую комнату с бильярдным столом, настольным футболом, несколькими пинбол-автоматами и, кто бы сомневался, впечатляющей коллекцией бонгов, пепельниц и бутылок с алкоголем.

— Чёрт, — говорит Калеб, оглядывая следы своей прошлой жизни. — То есть… блин. Прости, Кексик.

— Чёт, — эхом повторяет Рейн.

— Блин, — поправляет Калеб. — Блин, блин, блин.

— Чёт.

— Просто оставь, и она забудет.

С тяжёлым вздохом Калеб ведёт нас в следующую комнату, с уютной зоной для отдыха и огромным телевизором; и, разумеется, ещё одной порцией пепельниц, бонгов и бумажек для косяков.

Калеб снимает Рейн со спины, выглядя подавленным.

— Мне стоило попросить кого-нибудь проверить весь дом до нашего приезда, — бормочет он. — Прости. Я не подумал.

— Всё нормально, — говорю я. — После обеда ты отведёшь Рейн на пляж, а я приведу дом в порядок.

Калеб выглядит напряжённым. — Спасибо, Обри. Я это ценю.

Я кладу ладонь ему на предплечье и ободряюще улыбаюсь.