— Но ты над этим работаешь.

— Нам пришлось отменить очень крупные концерты из-за меня.

— Вы проведёте их в другой раз. — Я касаюсь его руки. — Зависимость — это не добровольный и не злонамеренный выбор. Это болезнь. Я уверена, твои товарищи по группе это понимают.

Он качает головой.

— Дело в том, что я не наркоман. Я видел разницу между собой и другими в реабилитации. В какой-то степени я сам выбирал быть мудаком. Сам выбирал подводить людей. Сам выбирал быть неуправляемым и эгоистичным.

Эмоции накрывают его суровые черты.

— Вот почему я так решительно настроен всё исправить с Рейн. Это мой большой шанс наконец-то сделать что-то правильно. Что-то хорошее. Стать тем мужчиной, каким моя мать всегда меня видела.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, тронутая его уязвимостью.

— А как складывались все остальные твои романтические отношения после той истории в двадцать с лишним лет? Ты изменял всем своим девушкам или всё-таки вырос и повзрослел?

— У меня была только одна девушка.

Я удивлённо приоткрываю губы. — У тебя не было ни одной девушки больше десяти лет?

— Ну, я встречался, конечно. Но я больше никому не обещал эксклюзивности. Моё слово — дерьмо, так зачем вообще заморачиваться?

Значит ли это, что он и любил всего один раз? Для тридцатипятилетнего мужчины это звучит ошеломляюще. Добавить к этому годы гастролей по миру с группой, вероятно, с повторяющимся сценарием вроде того, что было с Клаудией, и вдруг мне становится куда понятнее этот человек. Рок-звезда, который даже не удосужился попросить у Клаудии номер телефона или познакомиться со своим ребёнком раньше.

Калеб смотрит в окно со своей стороны грузовика.

— Я всегда знал, что не умею любить, — тихо говорит он. — И что я плохая ставка для тех, кто решит любить меня. Так зачем тратить время, понимаешь?

О, моё сердце.

Я касаюсь его татуированной руки, заставляя посмотреть на меня.

— Моя мама — школьный психолог, и она всегда говорит: “Если ты постоянно говоришь себе что-то, это становится правдой. И остаётся правдой, пока ты не начнёшь говорить себе что-то другое.”

Он кажется восприимчивым, и я добавляю:

— Раз уж мозг всё равно будет постоянно что-то тебе говорить — так он устроен, почему бы не выбрать говорить себе что-то хорошее? Что-то полезное? “Я начал новую жизнь. Я настроен стать лучшим мужчиной, отличным отцом. Хорошим другом, музыкантом, братом.” Может быть, даже отличным парнем или мужем однажды. Почему бы и нет? Каждый человек заслуживает любви, Калеб.

Я сочувственно улыбаюсь.

— Даже такой ужасный, как ты.

Калеб не может удержаться и улыбается в ответ, хотя явно старается этого не делать.

— Манифестация³, — тихо говорит он. — Моя сестра тоже верит в эту фигню.

— И Клаудия верила. И посмотри, чего она добилась. С твоей финансовой помощью она буквально сманифестировала новую жизнь для себя и Рейн. Плюс помогла своей матери уйти от абьюзивного отца.

Он оживляется. — Серьёзно?

— А до этого Клаудия умудрилась пробраться за кулисы концерта своей любимой группы и в итоге переспала со знаменитостью своей мечты. Так что, серьёзно, не списывай манифестацию со счетов, пока сам не попробуешь.

Повисает плотная тишина, и я понимаю, что напрочь убила атмосферу, упомянув секс Калеба с Клаудией. Но если Калеб действительно собирается растить Рейн всю жизнь, то, извините, ему нужно понимать, какой потрясающей была мама Рейн.

— Я не знаю, сколько ты помнишь о Клаудии, — начинаю я. — Но она была...

— Почти ничего, — перебивает Калеб. — Я был в хлам пьян, когда с ней переспал. Честно, всё как в тумане.

Он задумывается.

— Помню, как курил косяк с симпатичной блондинкой в Сиэтле и говорил о Прери-Спрингс. Когда мой адвокат показал мне фото Клаудии, я вспомнил именно это. И всё.

Я должна бы почувствовать оскорбление за Клаудию. Или хотя бы вторичное разочарование. Но сильнее всего я ощущаю облегчение от того, что Калеб не фантазирует о Клаудии, поглаживая свой большой член. Клаудии — той самой красивой блондинке из Сиэтла. Девушке, которую все парни хотели, когда мы росли вместе в Прери-Спрингс. Наверняка Калеб каждый раз стонет разное имя, когда дрочит; но, сидя рядом с ним, я не могу не испытывать огромного облегчения от того, что он простонал моё имя раньше, чем имя Клаудии.

— Слушай, насчёт Клаудии, — говорит Калеб. — Я знаю, что она была твоей лучшей подругой, и ты чувствуешь к ней лояльность, но ты должна понимать: для меня она была...

В этот момент мой взгляд цепляется за фигуру, выходящую из музыкального магазина через дорогу. Как только мозг распознаёт этого мужчину, я громко ахаю, перебивая Калеба на полуслове. Я закрываю рот ладонью и съёживаюсь в сиденье, чтобы меня не заметили.

— Что? — выпаливает Калеб. — Что случилось?

Он поворачивает голову вслед за моим взглядом — туда, где Трент остановился в нескольких шагах от входа в магазин и печатает что-то в телефоне. Калеб кивает в его сторону.

— Вон тот парень?

Я киваю и тихо всхлипываю. — Это Трент. Мой бывший.

Калеб почти рычит.

— Тот самый, который тебя ударил?

— Дал пощёчину. Да. Очень сильную.

Я съёживаюсь ещё больше, и у меня вырывается писк. Каковы шансы в городе со стотысячным населением? Хотя Трент обожает музыку и играет на гитаре, так что, наверное...

Без предупреждения Калеб отстёгивает ремень безопасности и распахивает дверь с такой яростной, альфа-энергией, что сразу ясно: он не собирается звать Трента выпить пива.

— Куда ты идёшь? — выпаливаю я, и Калеб наклоняет лицо в дверной проём.

— Преподать нашему дружку Тренту очень нужный урок кармы.

Он захлопывает дверь и решительно шагает через улицу, а я приподнимаюсь в кресле, чтобы выглядывать поверх панели и смотреть, что будет дальше.

С сердцем, колотящимся как бешеное, я наблюдаю, как Калеб подходит к Тренту. Когда он останавливается рядом, он говорит что-то, отчего Трент мгновенно поднимает взгляд и широко распахивает глаза. Не удивлюсь, если он тут же узнал Калеба: он сам музыкант и фанат музыкальной культуры, а Red Card Riot — одна из его любимых групп...

Святое дерьмо! Калеб со всей силы бьёт Трента по щеке, заставляя его отшатнуться, споткнуться и уронить телефон!

Я вскрикиваю от шока. Но уже через долю секунды шок превращается в восторг, и я непроизвольно начинаю смеяться от абсурдности и сладости этого момента.

Не обменявшись больше ни словом, Калеб трусцой возвращается к грузовику с дьявольской ухмылкой, и я снова разражаюсь смехом. На этот раз он подходит к моей стороне. Открыв дверь, он наклоняется внутрь и ослепительно улыбается — так, что у меня перехватывает дыхание.

— Пожалуйста. — Он подмигивает.

— Тебе не стоило этого делать, — выпаливаю я, хотя в восторге от его поступка. Я снова смотрю на место происшествия — к счастью, Трент уже удирает быстрым шагом, а не идёт сюда с непонятными намерениями. — Калеб, ты не можешь просто так раздавать пощёчины на улице.

Я сама не понимаю, почему отчитываю его, когда всё, чего мне хочется, это дать ему «пять». Но раз уж начала, иду до конца.

Калеб смотрит на меня так, будто у меня выросли две головы.

— Этот мудак ударил тебя, Обри. Он заслужил это и даже больше.

Я не могу сдержать улыбку, хотя и не хочу давать Калебу карт-бланш. Было ли это восхитительно? Да. Было ли это совершенно безумно, особенно с учётом его статуса знаменитости? Тоже да. Он что, забыл о Ральфе Бомонте и слушании по опеке через месяц?

— А если Трент подаст на тебя в суд?

— Он не станет.

— Ты не знаешь этого.

— Знаю. Потому что для этого ему придётся признаться в том, что он сделал с тобой. И поверь, он этого не захочет.

Калеб ухмыляется.

— Да и вообще, оно того стоило. Если он подаст в суд, я ему просто заплачу — как и всем остальным.