Мевиени насмешливо хмыкнула. — Утверждаешь, что одна карта решает все? Из многих нитей составляется узор. И наша Госпожа ткет сильнее, чем любая женщина — будь то девушка или старуха.

Прежде чем Ларочжа успела найти ответ на это обвинение, Мевиени отпустила Далисву и захлопала в ладоши. — Мы пришли с целью узнать, кому — если кому — благоволит Ажераис. Устимир Хралески Бранек из Стрецко, Кошар Юрески Андрейка из Аношкина. Пойдемте, вместе обратимся к руководству сновидений.

Далисва подмешала ажу в кубок желтого вина, чтобы разделить его на троих. Затем они обошли колоннаду, по одному человеку с каждой стороны от Мевиени, направляя ее шаги. Бранек демонстративно положил свои подношения в «Лица и маски» вторым, после Мевиени. Кошар, ничуть не смущаясь, шел последним. То ли его спокойствие было маской, то ли его вера действительно была непоколебима.

Когда с подношениями было покончено, и троица осталась стоять в начале тропы, Мевиени отряхнула их руки. Медленными, но уверенными шагами она пошла по лабиринту одна, следуя его поворотам и изгибам. Воспоминания всей жизни, чтобы направлять ее? задалась вопросом Рен. Или она видит зрением ажа? Маленький сон выходил за пределы обычного зрения, но то, что он показывал, было непостоянным. Впрочем, лабиринт Семи узлов пережил даже Тиранта. Если что-либо на Нижнем берегу и запечатлелось в снах Ажераиса так глубоко, что сохранилось в изменчивых образах, дарованных Ажей, то это было именно это место.

Рен не делала подношений, но все равно молилась. Пусть Кошар победит. Он должен победить. Бранек утопит нас в крови.

В самом центре лабиринта Мевиени окунула пальцы в воду и прикоснулась ими ко лбу. Затем она повернулась лицом к главе тропы, и ее голос зазвучал полно и насыщенно. — Устимир Гралесский Бранек. Выскажи свою обиду, чтобы Ажераис услышал.

Стоя по одну сторону от входа на тропу, Бранек обратился к толпе. — Я говорю, что Андрейка ушел от идеалов Андуске, детей ткача снов. Он как Песенный Лик, завуалированный: фасад мира, который не может скрыть беду внутри. Он склонился бы перед Синкератом, вместо того чтобы бороться за свободу этого города, в то время как каждый день наш народ страдает и истекает кровью! Для того чтобы вести нас за собой, он больше не годится... если вообще годился.

Мевиени кивнула в знак признательности, а Рен задумалась, а не наплел ли ему Ларочжа про Лик Песни. — Кошар Юрески Андрейка. Выскажи свою обиду, чтобы Ажераис услышал.

Кошар позволил горькой улыбке коснуться его лица. — Теперь, когда я разрубил свой узел, Устимир, у тебя нет претензий? По крайней мере, у тебя достаточно уважения, чтобы не лгать перед Ажераисом. — Он вытащил узел из-под воротника рубашки: не простой амулет, а переплетенная масса, унаследованная от всех андусских вождей до него. — Вот он, неразрезанный. Чтобы захватить власть, Бранек солгал, осудив меня за деяние, которого я не совершал. Он — предатель, и нет веры человеку, у которого ее нет.

Одного этого было недостаточно, чтобы отвратить людей от Бранека. Возможно, если бы Кошар смог раскрыть предательство несколько месяцев назад... но прошло слишком много времени; хватка его соперника укрепилась. Но дело было уже не только в политике. Речь шла о решении самого Ажераиса.

Теоретически. Рен закусила губы так сильно, что боялась, что из них пойдет кровь.

Полоска вышитой ткани уже закрывала щели, где должны были находиться глаза Мевиени. Тем не менее она достала кусок фиолетового шелка и снова перевязала себя. Символический жест, но символ имел значение: Она не могла видеть глазами бодрствующего человека. Только то, что показал ей сон, во имя потерянных Ижраний.

Клана, о чести которого заявляли и Бранек, и Андрейка. Если бы только Ижрани еще жили, — слишком часто говорили люди, взывая к идеализированному прошлому. Времена задолго до Тиранта, до того, как Надежра оказалась под властью Лиганти.

Рен молилась Ижрани, предку этого потерянного клана. Стрецко, святому основателю Бранека. К самой Ажераис. Если Бранек не служит тебе — если он не служит Надежре — останови его. Как-нибудь. Я прошу вас.

— Устимир Хралесский Бранек из Стрецко, — сказала Мевиени. — Испытанием будут судить твои требования и твое сердце. Положись на Ажераиса, и путь твой будет гладок под ногами.

Бранек расправил плечи и начал идти.

Он шел по извилистой тропинке, словно желая пронестись по траве и направиться прямо к центру, хотя это было бы кощунственно. С Надежрой он поступил бы так же, раздавив всех, кто ему противостоит, в кровь и кости под ногами. Это может быть эффективно. А еще это будет кошмар.

А кошмары отвечали ему.

Факелы, освещавшие лабиринт, казалось, потускнели. Тени на колоннаде удлинялись, отделялись, пробираясь вниз мимо Лиц и Масок, веретенообразных и шипящих. Безволосые шкуры, потрескавшиеся, как обугленное дерево, надвигались на сырые кости и жилистые мускулы — это кишмя кишели злыдни.

Рен закрыла рот обеими руками, чтобы сдержать крик. Она отшатнулась на шаг, хватаясь за Идушу, и та бросила на нее раздраженный взгляд. Один палец, приложенный к полным губам Идуши, призывал ее к тишине.

Но она не выказала ни малейшего намека на тревогу. Никто не проявил... кроме Бранека.

Его шаг замедлился. В тишине лабиринта Рен отчетливо услышала его неровный вздох; затем он заставил себя идти дальше. Все вокруг наблюдали за ним, словно видели лишь человека, который подчиняется испытаниям.

А не чудовищ, пришедших испытать его.

Рен по-прежнему зажимала рот руками, но теперь уже по другой причине. Я вижу их. Я не принимала ажа. Почему я их вижу?

Еще одна ночь, еще один лабиринт. На вершине Пойнта, во сне Ажераиса. Она отправилась спасать Варго от злыдней... а взамен связала себя с ними. Укрепив связь, образовавшуюся, когда она поклялась в кощунственной насмешке над узлом Ондракьи.

Как бы Рен ни ненавидела Бранека, ей стоило большого труда удержаться от прыжка вперед, когда злыдень начал нападать на него. Он принял ажу, а не аш, и поэтому их когти без вреда прошли сквозь его одежду и плоть. Но Бранек не мог сдержать вздрагиваний и рваных вздохов страха. Его продвижение по тропе замедлилось.

А Рен не могла контролировать свою память. Варго, скрючившийся от страха и боли, сдерживающий Злыдня лишь красным мелом. Леато на дне пустого колодца, кричащий. Умирающий.

— Оставьте меня!

крикнул Бранек. Злыдни погнались за ним, когда он свернул с тропинки, но остановились на краю лабиринта, снуя туда-сюда, переползая друг через друга и огрызаясь на зрителей, которые не могли их видеть.

Вокруг колоннады раздавался шокированный ропот людей. То, что Бранека оставили, вовсе не означало, что он проиграл, тем более когда Андрейка еще не успел пройти. Ажераис мог осудить их обоих. Но для него это сулило недоброе.

Рен, опустив руки, рискнула взглянуть на Ларочжу. Выражение лица пожилой женщины было нечитаемым, как камень. Но она смотрела прямо перед собой — не на Бранека, задыхающегося и скорчившегося на земле.

Мевиени, должно быть, видела все это, благодаря зрению ажи. И все же голос ее был спокоен: — Кошар Юрески Андрейка из Аношкина. Испытанием будут судить твои требования и твое сердце. Положись на Ажераиса, и путь твой будет гладок под ногами.

Кошар глубоко вздохнул и отложил трость в сторону. Затем он тоже начал идти.

А Злыдень...

Они бросались на него, шипя и оскаливая клыки. Но только издалека: каждый раз они останавливались, как собаки на поводке, и уползали на брюхе. Угрожают, но не нападают. Кошар шел ровным, неровным шагом, следя за петляющей линией тропинки, которая то разворачивалась, то сворачивала в тугие спирали.

Пока он не достиг центра лабиринта, где его ждала Мевиени. Затем рычащие существа исчезли, как туман, оставив двор в тишине.

Но прежде чем они ушли, Рен была уверена, что предводитель злыдней — тот, что носил старый амулет Ондракья, — повернулся и одарил ее острозубой ухмылкой.