Теперь еще и слезами. — Аренза? Ты... ты девочка Иврины. Должно быть, так и есть. — Рен икнула, а потом обняла ее, и слезы смочили ее плечо.

Одно дело — увидеть кошень, нити которой не обрезаны. Это было подтверждением. Они не изгнали ее.

Но тогда... почему? Почему Иврина так старалась сделать все, чтобы Рен никогда не нашла своих сородичей?

Женщина отстранилась и сказала: — Я Цвеца. Сестра твоей матери. Иврина — она...

Рен покачала головой, прежде чем женщина — ее тетя- смогла выдавить из себя остаток вопроса. — Много лет назад.

Подбородок Цвецы опустился к груди. Голос ее дрогнул: — Аленши, приведи своего деда.

Реакция вызвала у Рен больше радости, чем монета. Как только он скрылся, Цвеца ослабила хватку. Она разгладила сбившийся в кучу хлопок на рукавах Рен в знак несказанного извинения. — Как ты нашла нас? Почему ты не пришла раньше?

Как ответить на этот вопрос? Объяснять можно было всю жизнь. — Я не знала, кто вы такие. Моя мать — она никогда не говорила мне. А ее кошень...

Не успела она договорить, как появился мужчина постарше, ведомый Аленши. Видимо, парнишка передал часть происходящего, потому что, хотя при виде Рен мужчина и попятился к стене, он не упал. — Это правда. О, дитя... на тебе печать твоей матери. — По его щекам потекли слезы. — Моя бедная, потерянная Иврина.

— Она назвалась Арензой, — сказала Цвеца.

По врасценской традиции старший сын назывался в честь деда по отцовской линии, а старшая дочь — в честь бабушки по материнской линии, жены Ленисмира. Аленши поймал старшего прежде, чем тот успел окончательно потерять контроль над собой. По угрюмому взгляду парнишки было видно, что он винит Рен. — Она может лгать. Планирует как-то обмануть нас. Разве Аренза — это не имя той...

— Аленши! — Мальчик вздрогнул от шлепка руки Цвецы по столу. — Присматривай за своими кузенами. Держи их подальше от неприятностей.

Как только он скрылся, словно нашкодивший кот, Цвеца усадила Рен. — Прости его. Он уже в таком возрасте.

Ленисмир поймал запястье Рен через стол, его собственные пальцы были шишковатыми и бугристыми, как коричневые корни, но держали крепко. — Ты должна рассказать нам все.

— Я едва ли знаю, что рассказывать, — сказала Рен, ее голос дрогнул. — Я выросла с мыслью, что вы изгнали мою мать. Из-за меня.

— Никогда, — сказал он, яростно и уверенно.

У нее снова перехватило дыхание. Сплетники говорили, что Волавки не такие... но достаточно было взглянуть на Сзерадо, чтобы понять, что общественное и личное не всегда совпадают. Она приехала сюда, надеясь, но не зная.

Им нужна была Иврина. Им нужна была Рен.

Цвеца сказала: — Иврина покинула нас. Она... О, Маски смилостивились. Из-за тебя, да, но не по твоей вине.

Руки Рен были сжаты так крепко, что болели костяшки пальцев. — Расскажи мне.

— Она была одаренной, моя сестра. Она должна была стать великой Шзорсой. — Цвеца перешла на избитый каденс хранительницы памяти куреча, и только ее беспокойные прикосновения к рукаву Ленисмира выдавали, что она рассказывает их собственную историю. — Мы не богатые куречи, как ты видишь, но мы хорошо заплатили за то, чтобы она пила из этого источника. Чтобы получить от Ажераиса истинное видение.

— Цена была слишком высока, — пробормотал Ленисмир. Рен не думала, что он говорит о плате Аргентета.

— Мы не могли знать, — сказала Цвеца. — Видение, которое было у твоей матери... несколько месяцев она делилась им не с нами. Но любой мог заметить, что оно не давало ей покоя.

— Я. — Рен с трудом выговорила это слово. Она видела, как складывается узор, неизбежный и верный. Разве с Греем не произошло нечто подобное? «Со мной было что-то не так.

— Не так! — Цвеца потянулась к ее запястью, повторяя слова отца. — Но карты, которые выложила Иврина, когда узнала, что вынашивает...

Ленисмир сказал: — Она была уверена, что если ее ребенок станцует канину, то она принесет в мир великий ужас.

Это было так неожиданно, что прорвало напряжение и боль. Танец канины — это объясняет, почему Иврина лгала, почему скрывала свой кошень. Если Рен не знала своих сородичей и думала, что они не захотят ее видеть, у нее не было причин искать их. Но что бы Иврина сделала, когда Рен выросла и была готова...

Выйти замуж.

Танцевать канину с Греем. Вытащить Колю в мир; это не было большим ужасом. Но и он не был просто тенью. Он был достаточно плотным, чтобы к нему можно было прикоснуться.

А потом пришло что-то еще. Что-то, что осталось надолго после того, как рассвет должен был изгнать его обратно в сон. Нечто, рожденное ужасом.

Злыдень.

— Она была права, — прошептала Рен, освобождая запястья. Права, но не в состоянии увидеть все плетение, даже ведомое Ажераисом. Рен коснулась жетона, вплетенного в волосы. — Когда я танцевала на своей свадьбе... Это история на потом. Но я не знаю, почему. Не может быть, чтобы я была зачата только в Великом Сне.

— Я отказываюсь верить, что моя внучка — источник великого зла. — Ленисмир сплюнул в сторону. — Нет, если в этом и есть вина, то она принадлежит тому проклятому духу Маски, который соблазнил ее.

— Это не было соблазнением, Папа. — Цвеца закатила глаза, достойные ее сына, и, вероятно, именно там он этому научился. — Думаешь, голову Иврины так легко было вскружить?

Их слова прожгли туман в голове Рен. — Дух? Какой дух? Я думала, что мой отец — не Лиганти, как я выгляжу?

— Сетерин, — сказала Цвеца. — По крайней мере, когда-то был им. Иврина утверждала, что он был философом, чей дух заблудился во сне.

Если бы Рен не сидела, она бы упала. Последний фрагмент узора был не просто картой; это был штрих мелом, активировавший нуминат. — Ты хочешь сказать, что мой отец — Габриус Мирселлис?

Цвеца ответила на бормотание Ленисмира: — Да, так его звали. Она сказала, что он ходил по этому миру во время Великого Сна, и что в следующем цикле она будет искать его. Чтобы узнать, сможет ли он уберечь всех нас. Мы искали ее и тогда, и в следующем, но...

Но дом Иврины сгорел всего за несколько месяцев до Великого Сна, унеся с собой почти все, что принадлежало ей и Рен. Она едва могла позволить себе еду, не говоря уже о входе в амфитеатр. А через цикл после этого Иврина была мертва.

Габриус. Этот яркий, энергичный дух с такими же, как у Рен, ореховыми глазами так долго пребывал во сне, что жил в нем как в своем родном доме. Что произойдет, если от такого мужчины родится ребенок?

Рен нашла своего отца. А потом она потеряла его, все его связи оборвались, прежде чем она успела понять, что они значат.

Ленисмир снова зарыдал. — Все это время... Где ты была? Что стало с моей Иври?

В горле запершило от слез — за Ленисмира, за Габриуса, за себя — и Рен сказала: — Это не счастливая история.

— Мы — врасценские, — сказала Цвеца. Ее неровная улыбка включала Рен в это утверждение. — Печальные слова лучше, чем молчаливые рыдания.

Рен глубоко вздохнула. — Очень хорошо. — И она рассказала всю историю.

Флодвочер, Нижний берег: 25 Киприлуна

Вот такой должна была быть жизнь Рен, думал Грей, следуя за женой во Флодвочер вместе с остальными членами их группы. Любящий кюреч, а не тяготы Лейсуотера. И все же эти трудности и все, что за ними последовало, привели ее к нему, как и его собственные беды привели его к ней. Как можно было сопоставить эти вещи, страдания и радость?

Услышав впереди музыку, он криво усмехнулся про себя. Из этого можно сделать песню. Как это делали врасценские люди на протяжении несчетных веков.

В трактире, который Волавка делил с двумя другими кретянами, горели разноцветные фонарики, и мелодия, словно дым, поднималась к сумеречному небу. Чтобы отпраздновать возвращение потерянной дочери, они не жалели сил. То, что дочь была наполовину Сетерин, зарегистрированной дворянкой Надежры и знаменитой или печально известной Шзорсой, которая должна была стать следующим оратором Ижрании, только еще больше обрадовало их.