Шарик, сидящий у меня на плече, похоже, развлекался, несмотря на обстановку. Его бесконечный бубнёж проходил для меня фоном — он то обсуждал «неудачников-степняков», то ругал «дурацкую степь», то восхищался сусликами, выглядывающими из своих нор. Его болтовня была раздражающей, но в то же время помогала отвлечься. Внезапно он сменил тему: — Можно разделиться и поставить купола над караваном, — предложил он, его светящиеся глаза заблестели. — Это защитит всех от их стрел, и люди смогут передохнуть.

Я покачал головой, стирая пот со лба. Жара и пыль делали каждый вдох тяжёлым, а рубашка прилипала к телу. — Нет, Шарик. Они передохнут, а мы передохнем в другом смысле. Купола слишком быстро нас истощат. Мы станем лёгкой мишенью, не сможем атаковать заклинаниями. Мы должны беречь энергию на случай непредвиденных ситуаций и иногда бить их магией, чтобы держать в страхе.

Шарик пробурчал что-то недовольное, его глаза сузились, но спорить он не стал. Он знал, что я прав. Степняки могли позволить себе тратить стрелы и людей; их войско было огромным, а хан, судя по всему, не жалел ни тех, ни других. Мы же не могли позволить себе такую роскошь.

Следующий ход хана подтвердил мои опасения.

Его войска сменили тактику, отказавшись от круговых атак в пользу более коварного подхода. Небольшие отряды всадников начали налетать с разных сторон, выпускать быстрые залпы и тут же отступать за пределы досягаемости наших лучников. Они били с востока, потом с запада, затем с севера, удерживая нас в постоянном напряжении. Это была война на истощение, и хан явно рассчитывал, что мы сломаемся первыми.

Мы даже ели на ходу, проглатывая куски хлеба и вяленого мяса, не отрывая глаз от горизонта. Вода, которую раздавали из бурдюков, была тёплой и пахла кожей, но никто не жаловался. Легионеры, привыкшие к дисциплине, держались лучше, но я видел, как их плечи начинают сутулиться, а шаги становятся тяжелее. Мои бойцы, закалённые в боях, тоже чувствовали усталость, хотя их боевой дух пока не угасал. Лучники на телегах, особенно женщины и подростки, выглядели измотанными, их лица были покрыты пылью, а глаза — красными от напряжения. Я поймал взгляд одной из женщин — молодой, с тёмными волосами, стянутыми в тугой узел. Она перевязывала царапину на руке, но тут же вернулась к луку, кивнув мне с решительным выражением. Её упрямство и отвага были заразительными, и я почувствовал прилив гордости за этих людей. Они были не просто беженцами — они были воинами, готовыми сражаться до последнего.

С каждой минутой я всё больше беспокоился о наступлении ночи. Двигаться в темноте мы не могли — лошадям и людям нужен был отдых, иначе мы просто свалимся от изнеможения. Но как устроить привал? Я был уверен: стоит нам остановиться, и степняки начнут обстреливать нас без перерыва. Они будут кружить вокруг лагеря, как шакалы, дожидающиеся, пока добыча ослабнет. Эта проблема тревожила не только меня. Авитус, шагающий рядом, хмурил брови, его рука сжимала рукоять меча так, что костяшки побелели. Пыль покрывала его доспехи, а лицо было напряжённым, но он старался держать себя в руках, излучая уверенность для своих людей.

— Есть идеи, как пережить ночь? — спросил он, его голос был хриплым от пыли и криков. В его глазах читалась надежда, смешанная с усталостью. — Можем что-нибудь придумать?

Я уже давно ломал голову над этой проблемой и пришёл к одному выводу. Самая большая угроза для нас — потеря лошадей. Без них караван встанет, и мы окажемся в ловушке, окружённые степняками. Значит, в первую очередь нужно защитить их любой ценой. Я повернулся к Шарику, который парил рядом, его маленький светящийся силуэт слегка покачивался в воздухе.

— Ты можешь держать над ними щит, — сказал Шарик, разведя лапками и выпятив грудь, словно гордясь своим предложением. — Других вариантов я не вижу.

— Щит? Всю ночь⁈ — вытаращился я на него, чувствуя, как брови ползут вверх. — Да мне никакой энергии не хватит! Я выгорю!

— Я научу тебя высвобождать её тонким потоком, — невозмутимо ответил Шарик, его голос был спокойным, но твёрдым, с ноткой наставника, уверенного в своём ученике. — Это реально, если сосредоточишься. Главное — не паниковать и слушать меня.

Я пересказал этот план Авитусу, который стоял рядом, вытирая пыль с лица. Его глаза сузились, а губы сложились в скептическую гримасу. Пыль осела на его доспехах, придавая им сероватый оттенок, но его осанка оставалась прямой. — Ты уверен, что сможешь? — спросил он, его хриплый голос выдавал усталость и тревогу. — Если щит рухнет, а степняки доберутся до лошадей, нам конец.

— Не уверен, — честно признался я, пожав плечами. — Но если у тебя есть идея получше, я весь внимание.

Авитус покачал головой, его взгляд скользнул по каравану, где легионеры перевязывали раненых, а лучники проверяли запасы стрел. — Ладно, — буркнул он, его тон был ворчливым, но в нём чувствовалось доверие. — Пробуй. Если это спасёт лошадей, мы продержимся до утра.

Под непрекращающимися атаками степняков мы продолжали двигаться весь день. Их отряды, словно призраки, мелькали на горизонте, обстреливая нас с разных сторон и тут же отступая за пределы досягаемости наших лучников. Раненых становилось всё больше, но, к счастью, почти все ранения были лёгкими — царапины, ушибы, редкие скользящие попадания.

К вечеру, когда солнце окрасило небо в багровые и золотые тона, мы приняли решение остановиться. Караван встал, образуя огромный круг из телег, укреплённый копьями и деревянными щитами. Это был наш оборонительный периметр, созданный для защиты от ночных атак. Лошадей загнали в центр лагеря, соорудив для них импровизированный загон из верёвок и кольев. Бойцы, чья очередь была нести вахту, заняли позиции по периметру.

Мы с Шариком устроились в самом сердце загона, окружённые лошадьми. Я сел на подстилку, скрестив ноги, и глубоко вдохнул, стараясь успокоить сердце, бьющееся в груди, как барабан. Пыльный воздух царапал горло, но я заставил себя сосредоточиться.

— Ну, давай, дуболом, — сказал Шарик, усевшись передо мной. Его светящиеся глаза смотрели строго, но с ноткой поддержки. — Концентрируйся. Прикрой глаза и собирай энергию. Я буду следить и направлять её. И не вздумай отвлекаться, иначе всё пойдёт прахом.

Я кивнул, чувствуя, как пот стекает по виску, и закрыл глаза. Энергия, тёплая и пульсирующая, закружилась внутри меня, словно река, готовая вырваться наружу. Я собрал её, но Шарик тут же вмешался:

— Слишком много! Уменьшай поток. Делай его тонким, как верёвка. Нет, ещё тоньше — как нитка!

Я попробовал снова, выпуская энергию тонким ручейком в ладони. Она была горячей, почти обжигающей, но я сдерживал её, стараясь следовать указаниям Шарика. Он велел уменьшить поток ещё в десять раз. В итоге энергия стала похожа на тонкую паутинку, почти неощутимую, колышущуюся на невидимом ветру. Я выбросил её из ладоней и потянул вверх, разворачивая над загоном магический щит. Шарик направлял меня, его голос звучал в моём сознании, словно маяк в тумане. Я сделал щит мелкой сеткой, чтобы минимизировать расход энергии. Он засветился мягким голубым сиянием, едва заметным в сумерках, но достаточно прочным, чтобы отразить стрелы степняков. Щит накрыл загон, словно купол, защищая лошадей от любого удара.

Энергия уходила по крупицам, и я чувствовал, как моё тело приспосабливается к этому новому ритму. Мышцы расслабились, дыхание стало ровнее, а разум очистился от лишних мыслей. Я сосредоточился только на щите, на тонкой нити энергии, которая текла из меня, поддерживая его. Спустя пару часов я впал в странное состояние, похожее на транс. Мир вокруг растворился, звуки лагеря — скрип телег, ржание лошадей, приглушённые голоса легионеров — отступили на задний план. Я словно уснул, но при этом оставался в сознании, балансируя на грани реальности и чего-то иного. А затем всё изменилось.

Я оказался на вершине высокой башни, окружённой бесконечным белым городом. Его здания, выточенные из сияющего камня, переливались под лучами невидимого солнца, отбрасывая мягкие блики, которые танцевали на поверхности. Улицы внизу были пусты, но я чувствовал, что город живой, пульсирующий скрытой энергией, словно гигантский организм, дремлющий в ожидании пробуждения. Ветер, мягкий и тёплый, касался моего лица, принося с собой запахи, которых я не мог распознать. Где-то вдали, у горизонта, возвышалась ещё одна башня, увенчанная золотым шпилем, который сверкал, как маяк, зовущий меня.