Именно это полное, тотальное безразличие стало последней каплей. Одиночество в комнате было одним. Одиночество среди людей, которые тебя не видят, — совсем другим, куда более жутким. По моей спине пробежал холодок, не имеющий отношения к осеннему воздуху. Я резко обернулся, почувствовав на затылке тяжесть чьего-то взгляда. Но двор был пуст. Лишь каменные крылатые тени с клыками смотрели на меня с вечной, немой отстранённостью. И тишина, звенящая, абсолютная, вдруг показалась не пустотой, а формой внимания. Всё здесь — и камни, и слуги, и сам спёртый воздух — наблюдало. Ждало. И это ожидание было тише любого звука и холоднее любого сквозняка из треснувшей двери склепа.

Меня повели ровно через час. Без стука, без слова — слуга просто возник в дверях, бледный и безмолвный, как призрак, и кивком велел следовать. Я поднялся, почти благодарный за возможность выбраться из этой роскошной, ледяной тюрьмы.

Кабинет Каина Блада оказался не комнатой, а целым залом. Потолки терялись где-то в темноте, которую не прогонял даже гигантский камин. Пламя играло на стенах, но не на дереве — а на странных трофеях. Не оленьи рога, а какой-то кристаллический отросток, светящийся изнутри. Не шкуры, а кусок тьмы в стеклянной клетке. Но больше всего давили портреты. Десятки пар алых глаз со стен. Они смотрели на меня с холодным любопытством, будто оценивали новое, сомнительное приобретение.

За чёрным, как ночь, письменным столом сидел сам Каин. Он не работал. Он просто сидел, вращая в длинных пальцах хрустальный бокал. Внутри плескалась жидкость цвета старой, запёкшейся крови.

— Добро пожаловать в наш… дом, Роберт, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос был низким, бархатным и абсолютно пустым. — Лана говорит, ты проявил некоторую стойкость. — Он медленно повернул голову. Лицо — моложавое, идеальное. Но глаза… Боже, эти глаза. В них плавало что-то древнее камней этого поместья. Усталость от бесконечности. — Для барона.

Эти слова, сказанные так спокойно, ударили больнее оскорбления. Здесь я был никем. Просто «барон». Мелкая сошка на их шахматной доске.

— Где Лана? — вырвалось у меня. Голос, к моему стыду, слегка дрогнул. — И что за спектакль? То меня везут сюда как жениха, то со мной не разговаривают, то слуги смотрят сквозь меня, как сквозь стекло!

Каин отпил из бокала. Губы его чуть тронула тень чего-то, отдалённо похожего на улыбку.

— Ты здесь, — произнёс он, разделяя слова, — потому что моя дочь, вопреки моей воле и всякому здравому смыслу, заявила тебя своим избранником. — Он поставил бокал со мягким щелчком. — А раз так, милый барон, поздравляю. Ты теперь часть семейного дела. Хочешь ты того или нет. Вопросов быть не должно.

— Какое дело? — я не сдержался. — Охранять Вашу коллекцию… странностей? — Я махнул рукой в сторону светящегося рога на стене.

— Ближе, чем ты думаешь, — он поднялся. Он был огромным. Его фигура заслонила камин, и на меня упала холодная, колышущаяся тень. Он подошёл к самому древнему портрету — женщине с лицом ледяной богини и такими же алыми, всевидящими глазами. — Мы, Блады, не просто аристократы с особыми талантами. Мы — Стражи. Хранители древнейшего и самого хрупкого договора из всех возможных.

Во рту пересохло. Я молчал.

— В сказках вампиры вымерли, — его голос приобрёл мерный, заклинательный ритм. — Глупость. Древнейшие из нас — Старейшины — не могли просто исчезнуть. Их сила сопоставима со стихийными бедствиями. Чтобы не разорвать мир в клочья, они заключили Договор. Они добровольно впали в Летаргию — сон, граничащий со смертью, но не пересекающий её черту.

Он обернулся. Его древние глаза впились в меня, и мне стало физически холодно.

— Их склепы разбросаны по миру. И за каждым приглядывает семья Стражей. Мы — одна из них. Наш долг, наша клятва и цена нашего могущества — охранять сон нашей прародительницы. — Он указал на портрет. — Её покой обеспечивал покой всему краю. До сих пор.

Он сделал паузу. Воздух стал густым, как сироп.

— «Пробуждение», о котором болтала Лана, — голос Каина стал тише, но каждое слово врезалось в сознание, как гвоздь, — это не метафора. Она. Начинает. Просыпаться. Физически. Её сознание поднимается из бездны. Её сила ищет выхода. Это не семейный праздник, барон. Это катастрофа. Если она захочет, её зов разбудит остальных. Равновесие рухнет. И то, что последует… даже мы не видели таких кошмаров.

У меня подкосились ноги. Всё, всё было неправдой. Вся академия, интриги, «Горячее Яйцо» — детские игры по сравнению с этим.

— Тогда зачем… это собрание? — прошептал я.

— Это не собрание, — поправил Каин, возвращаясь к бокалу. — Это Совет Стражей и Ритуал Усыпления. Все, кто связан клятвой, съедутся сюда. Нам нужно будет объединиться, чтобы… уговорить древнюю снова заснуть.

Он отпил. Звук был громким в звенящей тишине.

— Для такого ритуала нужна чудовищная сила. И точка приложения. Фокус. — Он посмотрел на меня поверх края бокала. В его взгляде не было ни злобы, ни жалости. Только холодный расчёт. — А иногда, чтобы перезапустить древний механизм, требуется свежее топливо. Нужна… жертва.

Всё сложилось. Холодность Ланы. Эта поездка. Моё одиночество. Я был не женихом. Я был приманкой. Живым ресурсом. Разменной монетой в игре, правила которой я не знал, а ставки в которой были равны целому миру.

— Я буду… — начал я, пытаясь собрать в кулак остатки дерзости, но голос предательски дрогнул.

— Нет. — Каин мягко покачал головой, и в его глазах вспыхнул холодный, хищный интерес. — Не твои оправдания. Не твои клятвы. Мне интересно другое. Я хочу увидеть страх в твоих глазах. Настоящий, животный, без прикрас. В глазах человека, который осмелился прикоснуться к моей дочери. Крови Бладов.

Он говорил тихо, но каждое слово било по нервам.

— Вы ещё помните об этом? — вырвалось у меня с горькой усмешкой. — Кажется, Вы сами сказали, что я теперь «часть дела».

Тень скользнула по его идеальному лицу.

— Я придушу тебя прямо здесь, мальчик, и никто не найдёт даже пылинки. Не искушай моё и без того истощённое гостеприимство.

Ледяной ужас сковал горло. Я отступил на шаг.

— Пожалуй, я… пойду.

— Ты никуда не пойдёшь, — парировал Каин, и его голос вновь стал гладким и деловым, будто предыдущие угрозы и не было. — Ты будешь присутствовать на ритуале. Как заявленный избранник моей дочери, твоя воля, твоя жизненная сила — всё это теперь часть уравнения. Наша прародительница… она чувствует новую кровь. Чужую. Живую. И она захочет её оценить.

— Оценить? — прошептал я. В ушах застучал собственный пульс. — Как?

Каин внимательно посмотрел на меня, будто впервые видя.

— Лана прожужжала мне все уши о твоей… уникальности. Магия воли. Эфирное притяжение. Любопытно. Древние обожают всё редкое и необычное. Кто знает, — он сделал паузу, наслаждаясь эффектом, — может, именно твой дар она захочет… попробовать на вкус. Прочувствовать. Или сломать, чтобы посмотреть, как ты запоешь. Твоя задача, барон, всего одна — выстоять. Не опозорить мою дочь перед всем родом. Не дать Старейшине повода счесть тебя недостойной игрушкой.

Он отпил последний глоток из бокала и поставил его со звонким, финальным щелчком.

— Ибо если она сочтёт тебя недостойным… она не убьет тебя. Нет. Она заберёт тебя себе. Навсегда. Твоя воля станет частью её воли. Твои сны — её снами. Ты будешь существовать где-то на задворках её сознания, пока твоё тело не истлеет в её склепе. И это, поверь, куда хуже смерти.

Он не повысил голос. Не сделал угрожающего жеста. Но в его спокойной констатации была такая окончательность, что воздух в кабинете стал ледяным и вязким, как смола.

— Двери поместья для тебя закрыты, — добавил он, словно между делом. — До окончания ритуала. Попытка бегства будет расценена как разрыв договора и оскорбление рода. А с такими… у нас не церемонятся. Отдыхай. Готовься. Твоё испытание начнётся с заходом солнца.