Ты… Роберт…

Ее голос. Он был похож на скрип ржавых петель, на шелест разрываемой старой бумаги. Она давно не говорила. Слова давались с мучительным трудом, прерывались хрипом.

Как… Уходи… Прошу, уходи отсюда! Тебе не должно быть здесь!

Я сделал шаг вперед, камень под ногой вдруг показался зыбким. Ошеломление парализовало мысль.

— Ты… ты знаешь меня? — выдавил я. — Кто ты? Что это за место? Что с тобой произошло?

Она медленно, с трудом покачала головой, и цепи звякнули.

Я — забытая правда. Подавленный холод. Я — суть магии, что была в тебе… но меня сюда бросили. Заточили. Этот замок… это не твое творение, Роберт. Это наша общая тюрьма. — Ее взгляд блуждал по моему лицу, видя что-то недоступное мне. — Мои страдания… эта темница… это ничто по сравнению с тем, что случится, если ОН узнает, что ты здесь. Если ОН почует тебя!

ОН. Это слово прозвучало так, будто сама тьма за дверью насторожилась. Но у меня не оставалось места для страха. Его вытеснила волна чудовищного сострадания и ясности: кто бы ни сделал это с ней, это было неправильно.

Я бросился вперед, забыв обо всем. Упал перед ней на колени, схватился за цепь на ее запястье. Металл был обжигающе холодным.

— Я освобожу тебя! Я должен!

Я дернул что было сил. Мускулы натянулись, дыхание перехватило. Но цепи даже не дрогнули. Они были прочнее самой горной породы. И от моего прикосновения по моим собственным пальцам пополз иней. Холод, жгучий и живой, стал пожирать плоть, превращая ее в ледяную статую.

Она слабо улыбнулась, и в этой улыбке была бездна печали, пронзительной и безнадежной.

Не сейчас… Не силой. Ты не готов… принять то, что я открою. Но… то, что ты нашел меня… это уже начало.

Потом ее лицо исказилось паникой. Она рванулась вперед, натягивая цепи до предела.

А теперь, ПОЖАЛУЙСТА, УХОДИ!

Ее крик еще витал в ледяном воздухе, как новый звук обрушился на нас — нет, не на уши, а на все существо сразу, вдавливая в самое нутро.

ТУУУМ… ТУУУМ…

Тяжелые, мерные, оглушительно громкие шаги. Они доносились сверху, сквозь толщу камня, но казалось, что их источник — сама твердь, само сердце этого проклятого места. Это не было похоже на поступь человека или даже зверя. Слишком тяжело. Слишком древне. Слишком… осознанно. Каждый шаг отдавался в груди болезненным ударом, заставляя содрогаться не только стены, но и воздух, выжимая из легких последние крохи кислорода.

ТУУУМ…

Своды темницы затряслись. С потолка посыпались каменная крошка, пыль и осколки льда, с шипением падавшие вокруг нас. Синеватый свет в клетке замигал.

Девушка металась на цепях, ее глаза, полные абсолютной, животной паники, были прикованы к потолку.

ОНО идет! — ее голос сорвался на визгливый шепот, полный отчаяния. — Оно близко! Оно стережет нас обоих! Беги! СЕЙЧАС ЖЕ!

Я инстинктивно отпрянул от нее, взгляд лихорадочно забегал по темнице в поисках выхода, оружия, чего угодно! Но был только камень, лед и эта дверь, ведущая в лапы к…

ТУУУМ…

Шаг раздался прямо над нами. Казалось, что существо уже стоит на потолке. Каменные плиты под ногами затрещали.

Я обернулся к ней в последний раз, чтобы крикнуть, что не оставлю ее, но не успел и рта раскрыть.

Синеватый свет, исходивший от самой девушки, вспыхнул с такой силой, что я зажмурился от боли. Не свет — чистая энергия, холодная и безжалостная. Она ударила меня в грудь с силой тарана, отбросив к двери. Не физический толчок, а что-то иное, будто сама реальность вытолкнула меня, как инородное тело.

Все поплыло. Каменные стены затрещали и пошли трещинами, расплываясь в водовороте ослепительного белого света и сгущающейся тьмы. Я почувствовал, как падаю, проваливаюсь куда-то в бездну, а последним, что видел, было ее лицо — искаженное не болью, а отчаянной надеждой, что мне удастся уйти.

А потом все исчезло.

Я резко сел на койке, как будто меня ударило током. Сердце колотилось где-то в горле, бешеным, неровным ритмом, вышибая из груди короткие, прерывистые вздохи. По телу бегали мурашки, а на ладонях выступил липкий, холодный пот.

ТУУМ… ТУУМ… — эхо тех шагов все еще отдавалось в висках.

Я метнул взгляд по сторонам. Белые стены. Стерильный запах антисептика. Сквозь полупрозрачную штору лился мягкий утренний солнечный свет. Я был в палате. Снова в своей палате.

Рядом послышалось легкое покашливание. Я повернул голову и увидел того самого седовласого целителя, который сидел на стуле у моей койки и наблюдал за мной с невозмутимым профессиональным интересом.

— Ну вот, наконец-то. Доброе утро, — произнес он спокойно. — Вы очень крепко спали.

Я провел рукой по лицу, пытаясь стереть остатки ледяного ужаса, все еще цеплявшиеся за сознание. Голова была тяжелой и ватной.

— Что… что случилось? — мой голос прозвучал хрипло и чужим.

Врач усмехнулся, коротко и сухо.

— Состояние стабилизировалось, жар спал. Организм, видимо, сам справился, — он покачал головой, с легким укором. — Я, конечно, все понимаю, молодость, любовь к долгому сну… но проспать почти двое суток, да еще и с таким температурным скачком — это даже для мага перебор. Надо знать меру.

Двое суток?…

Его слова долетели до меня словно сквозь воду. Я смотрел на свои руки, на простыни, на солнечный зайчик на полу.

Замок… Цепи… Девушка со льдом в глазах…

Это был не сон. Слишком реально. Слишком ярко. Я все еще чувствовал леденящий холод тех цепей на своих ладонях и тот толчок в грудь, что вышвырнул меня оттуда.

Она была там. В темнице. И кто-то… или что-то… стерегло ее. А она…являлась моей истинное сутью. Моей магией. Не енот, которого силком впихнули в мое тело и жилы. А…она…

Мысль застыла, недорисованная и пугающая. Я сглотнул и медленно, все еще не веря, откинулся на подушки, уставившись в безупречно белый потолок.

— В общем, — врач поднялся со стула и сделал несколько пометок в заговоренном блокноте, — формально я Вас выписываю. Температура в норме, магические показатели стабилизировались. Организм, похоже, исчерпал все резервы на эту… болезнь. Сегодня можете отдыхать, на занятия идти не обязательно.

Он посмотрел на меня поверх очков, и в его взгляде читалась легкая укоризна.

— И, по возможности, воздержитесь от любого перенапряжения. Эмоционального в том числе. Я понимаю, что сегодня… — он вздохнул, — но, возможно, стоит пропустить. Ваше здоровье важнее.

Я уставился на него, пытаясь расшифровать этот намек. Мой мозг, все еще затуманенный образами ледяных сводов и звоном цепей, отказывался работать. Какое перенапряжение? Какой сегодня день?

— Пропустить что? — спросил я пусто.

И тут, словно вспышка, в памяти возникло осознание. Календарь. Разговоры с Громиром и Зигги еще до болезни. Понедельник. День первой игры турнира по «Горячему Яйцу». Наша команда, «Венценосцы», должна была сыграть с «Монокль сэра Пауля».

Все внутреннее напряжение, вся гнетущая тяжесть от кошмара на секунду отступили, сдавшись перед простой и ясной мыслью: «Матч».

Уголки моих губ сами по себе поползли вверх, складываясь в слабую, но уверенную улыбку. Я посмотрел на врача.

— Доктор, я понимаю. И спасибо за заботу. Но… нет. Мне важно быть там. Хотя бы посмотреть. Поддержать команду.

Врач покачал головой, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Он махнул рукой, сдаваясь.

— Как знаете. Только с трибун, ага? Никаких геройств. И при первых же признаках недомогания — сразу назад, в палату. Договорились?

— Договорились, — кивнул я, уже чувствуя, как адреналин прогоняет остаточную слабость.

Я потянулся к тумбочке, нащупав прохладный, гладкий корпус коммуникатора. Экран ожил, и у меня перехватило дыхание. Десятки непрочитанных сообщений. Все от Ланы.

Самое первое, отправленное еще вчера вечером: «Врач сообщил, что ты крепко спишь. Не смей болеть. Скучаю.»