Я отрицательно покачала головой.

— Душа моя! Душа! Моя!

Я почувствовала, как внутри закипает гнев. Зубы сжались так сильно, что казалось, они могут треснуть.

Он издевается?

Мои мысли прервал Валтер, который поставил передо мной разогретую еду, кофе и торжественно положил большой сникерс. Он сел напротив, рядом с Кирой, как ни в чём не бывало. Отчего, кажется, моему солнышку стало не по себе.

— Знаете, я, наверное, пойду. Нельзя вам мешать, — пробормотала Кира и встала с места, даже не притронувшись к еде.

— Кира, — Валтер встал следом, его голос звучал мягче, чем обычно. — Я могу сделать что-то для тебя?

В его интонации слышались искренняя обеспокоенность и желание утешить, что удивило меня. Неужели он способен на сочувствие?

— Да, — ответила Кира. — Не причиняй моей подруге вреда. Иногда мне кажется, что ты хочешь её сожрать.

Она взяла поднос и направилась к урне.

— Подожди! — воскликнула я, поспешно вскакивая с места так резко, что стул едва не опрокинулся. — Кира!

Она уже выбросила всё, что лежало на подносе — курицу, салат, хлеб, — словно избавлялась не только от еды, но и от всех иллюзий. Я подбежала к ней и, не говоря больше ни слова, сгребла её в крепкие объятия, чувствуя, как её хрупкое тело дрожит от сдерживаемых эмоций.

Кира обняла меня, и мы простояли так целую минуту посреди кухни, не обращая внимания на любопытные взгляды коллег. Её дыхание было неровным, прерывистым, и я чувствовала, как она борется со слезами.

— Он ждёт тебя, — прошептала подруга мне на ухо. — Надеюсь, ты всё-таки сможешь рассказать мне, какого это целоваться с таким, как он. А то я, похоже, так и не узнаю. Только не забывай...

— Лилит тоже была рыжей, — закончила я за неё, заранее зная, что она скажет.

Кира едва заметно улыбнулась и кивнула Валтеру напоследок, прежде чем выйти из кухни.

Тяжело вздохнув и чувствуя, как на плечи ложится груз ответственности за чужую боль, я медленно вернулась к своему месту. Валтер всё это время сидел неподвижно, наблюдая за происходящим с той невозмутимостью, которая могла быть как глубоким пониманием ситуации, так и полным равнодушием к чужим страданиям.

Я села и попыталась сосредоточиться на обеде, хотя аппетит напрочь пропал после сцены с Кирой.

— Интересно, — начала я, разламывая вилкой уже прохладную куриную котлету на мелкие кусочки, больше для того, чтобы занять руки, чем из желания есть. — Ты можешь есть всё, что едят люди? Или что-то тебе не подходит?

Вопрос прозвучал неожиданно, но я пыталась вести себя так, будто ничего не произошло — ни сцены с Кирой, ни внутренней неловкости.

Валтер чуть приподнял одну бровь — тот самый жест, который превращал его лицо в произведение искусства, — и качнул головой, явно заметив фальшивые нотки в моём тоне.

— Наконец ты затронула тему наших... наших различий, — поддел он меня, улыбнувшись.

Его улыбка была лёгкой, и на мгновение я увидела его белоснежные зубы, острые и безупречно ровные.

Он неспешно подцепил вилкой лист салата и, бросив на меня короткий взгляд, отправил его в рот. Даже простой процесс еды в его исполнении выглядел как танец.

Кира не права. Это не он, а я готова его сожрать.

— Мне можно абсолютно всё, — произнёс он, тщательно пережёвывая. — Уверен, мой желудок переварит даже гвозди. В некотором смысле.

Похоже, он тоже был не против отпустить неприятную ситуацию с Кирой и Каем.

Его привычная фраза заставила меня невольно хмыкнуть.

— Что? — удивился Новак.

— В некотором смысле.

— Что в некотором смысле?

— Ты часто говоришь эту фразу, — пояснила я, наклоняясь чуть ближе через стол. — Это что-то вроде слов-паразитов?

Он слегка нахмурился, обдумывая мои слова, и я видела, как в его глазах мелькает непонимание.

— Ой, неважно, — отмахнулась я, сделав вид, что продолжаю есть. — Кстати, я тоже никогда в жизни ничем не травилась. Так что мой желудок тоже ого-го.

— Ты просто не пробовала «Грибное пламя», такая гадость, — сказал Валтер, поморщившись.

— Грибное что?

— Каша из нескольких видов специальных грибов, — пояснил он, входя во вкус рассказа. — Это набор грибов-эмитентов, которые естественным образом излучают мягкий свет и тепло, создавая удивительный эффект живого пламени в тарелке. Из грибов у нас вообще готовят множество блюд, но эта каша считается самой популярной. Хотя на вкус она просто ужасна — как жевать резину.

— Светящиеся грибы? Ты меня разыгрываешь?

— Вовсе нет, — ответил он с той серьёзностью, с которой обычно объясняют научные факты. — Ещё есть каша из пузырчатых зёрен — вот это действительно деликатес.

Я пристально изучала его лицо, пытаясь уловить малейшие признаки шутки или розыгрыша. Но ничего — ни дрогнувшего века, ни едва заметной усмешки — не указывало на то, что он меня обманывает. Валтер действительно рассказывал о совершенно естественных для него, повседневных вещах, как я могла бы рассказать о хлебе или молоке.

— Что это за каша такая? — спросила я, не скрывая, что этот диалог начал меня захватывать.

— Есть особый сорт зёрен, называется «Булль», — его голос стал почти мечтательным. — Эти зёрна имеют уникальную пузырчатую структуру, буквально пронизанную микроскопическими воздушными полостями. Когда их медленно варят на специальном огне, зёрна постепенно расширяются и создают лёгкую, воздушную текстуру. Каша получается такой нежной, что буквально тает на языке, оставляя послевкусие, похожее на... — он задумался, подбирая сравнение, — на смесь ванили с запечённым яблоком.

Его голос был настолько живым и увлечённым, что я невольно закрыла глаза и попыталась представить эту волшебную кашу — её аромат, текстуру, тот момент, когда она растворяется во рту.

— Звучит очень аппетитно, — грустно проговорила я.

Распечатав сникерс, я откусила кусочек шоколадки. Но почему-то это простое лакомство вдруг показалось мне скучным и безвкусным. Мне стало грустно от осознания того, что я никогда не смогу попробовать кашу из пузырчатых зёрен и не увижу светящиеся грибы, создающие эффект пламени.

Валтер какое-то время молчал, затем заговорил, резко сменив тему:

— Ты сказала Кире, что не уверена в своих чувствах ко мне. Дело в том, что ты меня боишься? Или я не нравлюсь тебе, как мужчина?

Он внимательно смотрел на меня из-под полуопущенных ресниц. Вопрос прозвучал неожиданно, пронзив насквозь всю нашу лёгкую болтовню о еде, и я поняла, что он всё это время думал именно об этом.

Ответ нашёлся не сразу.

— Ни то ни другое, — честно сказала я, откладывая вилку в сторону. Скорее всё наоборот.

— Объясни.

— Я не понимаю твоих чувств, — призналась я мрачно. — Ты увлечён совсем не мной.

— Что ты имеешь ввиду? Не тобой? — искреннее удивление в его голосе было настолько очевидным, что я на мгновение засомневалась в своих подозрениях. — Разве не очевидно, что я очень сильно увлечён именно тобой? Разве все мои действия, поступки и слова недостаточны для понимания моих намерений?

В его голосе прозвучала почти детская растерянность, словно он не мог поверить, что кто-то способен сомневаться в очевидном для него факте.

— Ты говорил недавно, что даже не друг мне... и Фениксы, можете ли вы испытывать чувства, подобные человеку? Ты говорил, что океанусы близки по эмоциям к людям и из-за этого нестабильны, но ты... ты не океанус.

Он замер, проглотив еду, даже не пережёвывая. Глаза его потемнели, а выражение лица стало тяжёлым и непонятным.

— Хорошо, что ты затронул эту тему, — выдохнула я. — Я хотела сказать это давно, но не знала, как начать. И сейчас, думаю, момент подходящий.

Он ждал молча, не отрывая от меня взгляда — глубокого, напряжённого, готового выслушать приговор. Я сделала вдох, словно готовясь нырнуть в ледяную воду, и высказала то, что последние дни не давало мне покоя:

— Я знаю, что ты можешь прикасаться ко мне, и это не причиняет тебе боли, — начала я, стараясь держать голос ровным. — Приятно, наверное, касаться кого-то вот так просто. Ты ведь живой, и тебе тоже необходима тактильность, тепло. И, как ни крути, ты мужчина, у тебя должны быть определённые... потребности.