— Но ведь я же тебя не съел, — спокойно замечает Игорь, чем еще больше бесит.

И снова это чувство, будто он видит меня насквозь. Знает то, что другим знать не положено. Знает и… принимает это во мне, когда другие отворачиваются… невыносимо!

— А мне плевать, пошел вон!!!

— Плоть и кровь нужны спорам для того, чтобы жить… — зажимаю уши руками, чтобы не слышать. — Но я могу это контролировать, все прошло и сейчас ты можешь…

— Не приближайся! Не смей даже близко ко мне подходить! Ты болен. Ты — псих! Убирайся, пока я не вызвала полицию!

Он тянется ко мне, но вовремя останавливается. Складывает на столе исписанные листы и, подхватив светоотражающую жилетку, выходит из комнаты. Только у лестницы оборачивается.

— Я могу объяснить.

— Свали уже из моей квартиры!

Сердце стучит в висках, провоцируя новый приступ мигрени. Все зашло слишком далеко, хватит. Игорь молча идет вниз, а я жду, когда хлопнет входная дверь. Размытый слезами взгляд падает на оставленные листы с голубыми вкрапления по краям. Теперь я не смогу сидеть за этим столом. Вообще не смогу находиться в этой комнате. Ни в одной из своих комнат. Я представляю, как он перебирает мои вещи, берет их в руки, оставляя невидимые споры, и вся дрожу от отвращения.

Чувство брезгливости настолько сильное, что я срываю с себя одежду еще до того, как забегаю в ванную и открываю воду. Встав под горячие струи, принимаюсь с остервенением тереть кожу мочалкой. Спустя полчаса, красная и измученная, я возвращаюсь в спальню и, не глядя, надеваю шелковый халат. Потом завариваю себе крепкий чай с мятой и, забравшись на высокий стул, замираю, обхватив ладонями горячую чашку.

Мир перестает вертеться. Все голоса смолкают. Реальность становится плоской и невыразительной. Я чувствую себя так глупо, как никогда в жизни. Хочется и смеяться, и плакать одновременно. Но так нельзя. Так же как и чихать с открытыми глазами. И дышать и глотать в одно и то же время.

Это невозможно. Вот именно. Невозможно. Это верное, это хорошее, правильное слово. Невозможно. Все, что здесь произошло — невозможно. Все, что произошло вчера в метро — тоже. А, если это невозможно, значит, этого и не было. Ничего не было. Значит, я все придумала. Мутантов с синей кожей, и этого сумасшедшего парня, который… что за абсурд, каннибалы в метро! Так же глупо, как крокодилы в канализации.

И все же, и все же…

Это слишком сложно. Пытаться осознать то, что произошло, найти логичное объяснение и не сойти с ума, а я чувствую, что именно это и происходит. Я медленно схожу с ума. Так не может дальше продолжаться.

За спиной звонит телефон.

— Да? — отвечаю, отцепив провод зарядки.

— Марина Владиславовна, доброе утро. Глеб Константинович просит напомнить, что собрание акционеров сегодня в полдень…

— Сегодня?

Убираю телефон от лица, чтобы она не услышала, как грязно я умею ругаться.

— И выражает желание увидеть вас вовремя, — механический голос секретарши неприятно царапает слух и отключается.

— Непременно, — отвечаю в пустоту и откладываю смартфон.

Собрание, черт! Ну, почему все и всегда случается так не вовремя!

Я, конечно, опаздываю, но всего на полчаса и ни на йоту не изменив себе. К строгому брючному костюму больше бы подошел высокий хвост, но я выпрямляю волосы стайлером и оставляю распущенными, чтобы скрыть ссадины на шее. Царапины на лице маскирую тональным кремом, а глаза подвожу черным карандашом, смещая центр внимания. В классических лодочках лежат массажные стельки, и я не чувствую себя русалочкой, променявший рыбий хвост на ноги.

Ну, почти.

Расправив плечи и нацепив на лицо маску адской суки, распахиваю дверь в конференц-зал и занимаю свое место. Виталий, который выступает с докладом, даже не смотрит в мою сторону, зато Глеб Константинович вполне ожидаемо хмурится и поджимает тонкие губы. Но я и бровью не веду. Сорок девять процентов акций компании, заботливо оставленных мне мамой и папой, позволяют спокойно реагировать на любые выпады дорогого дядюшки.

А Виталя все не унимается. Говорит плавно и мягко, но достаточно уверенно для человека с парой сломанных ребер. По крайней мере, я очень рассчитываю на то, что она ему их сломала. Или наставила синяков. Пара трещин и смещение позвонков совсем невысокая плата за его скотское поведение..

Интересно, свадьба состоится или нет?

Я рассматриваю несостоявшегося любовника и почему-то не чувствую... ничего. Его дорогой костюм, бордовый галстук и перстень на мизинце — все, что раньше так меня возбуждало, теперь вызывает плохо скрываемое раздражение.

Виталя раскрывает телескопическую указку, и свет в зале гаснет, зато оживает проектор над головой. Отчет летит мимо ушей, чистая прибыль за первый квартал, прогнозы рынка на ближайшие месяцы, выплаты акционерам. Я должна отвлечься от своих мыслей и вникнуть в суть происходящего, как делаю всегда, когда дело касалось моих денег, но сегодня настроение — лечь и умереть.

Тело саднит. Пару раз я замечаю, как Виталик утирает пот со лба, а рубашка по бокам топорщится — наверняка надел корсет для поддержки спины, и испытываю садистское удовольствие от вида его страданий. Знал бы он, как этой ночью страдала я, но это пустое. Рассказывать бывшему о своих приключениях желания нет. Да что там, никому о событиях прошлой ночи я бы не стала рассказывать даже под страхом смерти. Как говорится, сошла с ума, но не настолько.

Через два часа собрание заканчивается и я встаю, культивируя внутри единственное желание — переместиться в спа и забыться.

— Марина, задержись на минутку, — дядя кивает секретарю, и девушка испаряется, чтобы через пять минут вернуться с двумя крошечными чашечками эспрессо.

Я вздыхаю и сажусь напротив.

Начинать разговор Глеб Константинович не спешит, и по затянувшемуся молчанию я понимаю, что тема будет неприятной. Пожевав нижнюю губу для стойкости духа, готовлюсь к очередному ласковому убийству. Манерно отложив чайную ложку на край блюдца, мой несравненный дядя начинает издалека:

— Как сестра?

— Хорошо, — прикусываю язык, чтобы не съязвить.

Тянуть его за усы в начале разговора, мягко говоря, глупо, но я не могу удержаться.

— Прекрасно, Настя молодец, как и всегда…

Он смотрит на меня из под густых бровей, как сова на мышь, изучает невербальные реакции, но сегодня я — реинкарнация Мона Лизы.

— Жемчужина нашей большой и дружной семьи! — улыбаюсь загадочно и делаю глоток.

Черт, без сахара, какая гадость!

— Получил приглашение, очень и очень за нее рад.

Сестра в одной из командировок познакомилась с японцем и после двух лет отношений на расстоянии, наконец, получила заветное приглашение отправиться под венец. Если дядя считает это блестящим завершением отрочества и юности, то разговор можно сворачивать уже сейчас.

— Счастье для Насти, деньги для семьи.

Чего греха таить, брак династический, и сомневаюсь я, что командировки сестры в страну восходящего солнца не были спланированы заранее.

— Насчет Германии я не передумала. И насчет Штатов, и вообще. Было бы неплохо итальянца поиметь, но там уже, к сожалению, наше представительство есть и давно здравствует.

Дядя молчит и, отставляя невкусный кофе, я встаю.

— Увидимся на свадьбе.

Теперь до следующего собрания акционеров я предпочту не светиться в его обществе.

— На твоей? — иронию в его голосе ни с чем не перепутать, но глаза острые и жалят иголками.

— Не в этой жизни.

Я разворачиваюсь к выходу. Разговор ни о чем, зря только время потратила.

— Отцу позвони! И матери! Хоть бы слово написала... - тварь неблагодарная вслух не произносится, но достаточно того, что подразумевается.

Ну, какая есть. Родители нежатся на пляжах Майями, а я пашу тут за троих. Отчеты, собрания, налоговые вычеты. Держу бизнес, который мне ни разу не упал. И еще им личную жизнь подавай, внуков и пироги. Размечтались.