Перехватываю сумочку поудобнее и иду к дверям, что отделяют пустые вагоны вагоны друг от друга. Как там дядя говорит, проблему нужно решать с головы? Значит, так и поступлю — найду чертова машиниста и превращу эту ночь в его персональный кошмар.

Следующий вагон мало чем отличается от предыдущего. Те же рваные сиденья, грязный пол и окна, заклеенные сектантскими листовками. Держась за поручни, я с трудом удерживаю равновесие. Скорость поезда увеличивается с каждой минутой. Это чувствуется по нарастающей амплитуде, с которой раскачивается из стороны в сторону вагон, что мне совершенно не нравится.

Правую ногу сводит судорогой. Я опускаюсь на грязное сиденье и сбрасываю лабутены. Как от сердца отрываю, но ногу клинит адски: большой палец ведет в сторону, и я разминаю сустав, чтобы хоть как-то снять спазм.

— Вот зараза, никогда больше их не надену! — думаю вслух и тут же ужасаюсь своим мыслям. — Простите, хорошие мои, это все нервы.

В вагоне становится светлее и, подняв голову, я вижу третью по счету станцию, но поезд не останавливается. Продолжая мерно раскачиваться, он несется вперед, отсчитывая по секундам кафельные колонны.

Одна, две, пять…

Забыв о туфлях, я бросаюсь к дверям, всем телом налегая на предупреждающую надпись.

— Выпустите меня! — кричу, барабаня кулаками по стеклу, и замечаю за одной из колонн парня в светоотражающей жилетке работника метро.

На ничтожно малое мгновение наши взгляды пересекаются, и станцию сменяет бетонная стена тоннеля. Крик застревает в горле, и я отшатываюсь от окна, вообще не понимая, что происходит. Спину холодит металлический поручень, но перед глазами все еще стоит он: худой полуголый парень с синими руками.

Я перевожу взгляд на приклеенные к потолку листовки с отпечатками ладоней, и на этот раз быстро погасить панику не получается. Дико хочу наружу, под затянутое облаками столичное небо, подальше от всего, что здесь творится, и прямо сейчас! Я поднимаю с пола лабутены — даже самый сильный страх не может заставить меня оставить их — и снова бегу вперед, к голове поезда.

В отличие от предыдущих, в этом вагоне сидений нет, только металлические каркасы, прогнившие изнутри. Пол устлан сплошным ковром из старых газет и журналов, многие из которых выгорели от времени. Стены, окна, двери и даже потолок заклеены черно-белыми плакатами с улыбающимися детьми. И везде виднеются отпечатки человеческих ладоней. Синие и неоднородные, с четкими папиллярными узорами или смазанные, словно их оставили второпях, следов так много, что у меня рябит в глазах. К горлу подступает тошнота.

— Спокойствие, детка, только спокойствие, — звук собственного голоса почему-то пугает до чертиков, но я продолжаю. — Ты справишься, и не из таких передряг выбирались. Давай, просто будь осторожна и не касайся дерьма вокруг. И все будет хорошо...

Уши закладывает от дикого, переходящего в ультразвук свиста. Впереди что-то хрустит, и вагон резко подается вперед, от чего я теряю равновесие и падаю на спину. Туфли летят в разные стороны и, прижимая к груди сумку одной рукой, другой я пытаюсь собрать лопнувший на юбке шов.

Следом гаснет свет.

Тусклые лампы под потолком мигают молочно-белым и исчезают в темноте, оставляя в глазах фиолетовые разводы. Я чувствую, как поезд сбавляет ход и переворачиваюсь на живот, пытаясь разглядеть в темноте потерянные лабутены, когда вагон заполняет голубое сияние.

Отпечатки ладоней на окнах, дверях, потолке и кое-где на поручнях лучатся, словно неоновая краска. Тусклый, тошнотворный свет бьет отовсюду, и в нем, как бактерии под микроскопом, копошится что-то живое. В отпечатке совсем рядом со мной, словно маленькие муравьи, перебегают туда-сюда крошечные голубоватые точки.

Что это за фигня?!

От их движения свет подрагивает, мерцая всеми оттенками голубого. Я подаюсь назад, и мне кажется, что от отпечатков исходит мерное жужжание, как от телевизора или ноутбука, если он долго включен в сеть. Больше сотни отпечатков широких, сильных ладоней. И мерзкое копошение внутри. И мерзкое голубое мерцание. От панической атаки спасает остановка вагона. Поезд больше никуда не мчится, и вместе с осознанием этого факта меня накрывает какая-то безграничная эйфория.

— Ну, что, детка, кажется, у нас есть все шансы на победу. Даю десять к десяти, что ты выберешься из этого дерьма и встретишь утро в своей постельке, а?

Надо быть полной дурой, чтобы шутить в такой ситуации, но и другой я никогда не была. Схватив туфли, я возвращаюсь к началу вагона и дергаю ручку. Рельсы двумя серебряными кривыми уходят в темноту. Первый вагон исчез. Отцепил балласт и свалил, сволочь!

Я вспоминаю парня со станции и методично челкаю фалангами пальцев — старая привычка, которая помогает снимать стресс. Мать, помнится, как-то пригрозила мне артритом в старости, но я с бравадой отмахнулась.

Старость? Увольте, какая старость!

Но почему-то именно сейчас дожить до морщин и седин мне хочется как никогда, поэтому я перекидываю ноги в пустоту и медленно спускаюсь. Шелковая юбка цепляется за гвоздь на лестнице, распарывая боковой шов до бедра. Как полная идиотка, я тянусь к разрезу, теряю равновесие и падаю, больно прикладываясь спиной о шпалы.

Вспоминаю самые грязные ругательства и сажусь, отряхивая с окончательно испорченной одежды пыль, а потом впервые замечаю в сцеплении между первым и вторым вагоном людей.

Я вижу их нескладные фигуры в свете единственной лампы тоннеля, подвешенной высоко под потолком. Тусклое желтое пятно охватывает больше десяти человек, мужчин и женщин в потрепанных одеждах и без обуви. Они стоят неподвижно и смотрят строго перед собой.

После секундного замешательства, я встаю на колени. Их руки и ноги покрыты рваными, похожими на мох, наростами. Они почти не светятся в темноте, но я готова голову отдать на отсечение, что так же, как и в отпечатках ладоней внутри вагона, словно паразиты, в них копошатся маленькие голубоватые комочки.

Прежде, чем я успеваю отреагировать, люди снимаются с места. Все разом, будто под гипнозом, они шаг за шагом продвигаются вперед, и щебенка тихо шуршит под босыми ногами.

Травля.

Слово возникает в голове само собой. Просто всплывает, как иногда бывает со старыми болезненными воспоминаниями. Вспыхивает на секунду и придает мне адское ускорение. Босиком, позабыв про лабутены и прижимая к груди чудом уцелевшую сумку, я бегу вдоль путей. Удираю на пределе сил босыми пятками по шпалам. Пару раз срываюсь, грязно матерясь под нос и молясь всем Богам ничего не подвернуть и не сломать по пути. Дыхалку как подменили.

В отличие от Светы, я не дымлю по пачке в день, предпочитая модный нынче девайс, но и марафоны не бегаю. Сердце стучит в ушах, кровь горячая и густая приливает к щекам, и я чувствую, как в груди разливается пожар. А еще в тоннеле темно. Я в сотый раз жалею, что не поставила смартфон на зарядку, пока была у Виталика — фонарик сейчас мне бы не помешал.

А, может, это пранк или какое-нибудь локальное ЧП? Ну, мало ли, и эти люди просто хотят мне помочь? Не переставая бежать, я оборачиваюсь через плечо. Не будь дурой, Марина! Если они хотят помочь, то почему молчат? Почему не кричат тебе вслед: «Остановитесь! Вам туда нельзя! Что вы здесь делаете?»

Не-е-е-ет, я кожей чувствую, что ничего хорошего от них можно не ждать и припускаю вперед с удвоенной силой. Тоннель резко поворачивает вправо, рельсы обрываются, и я чувствую под ногами мокрый песок. Он холодный, и на мгновение меня берет оторопь, но шаги преследователей быстро возвращают мозги на место, и я пробираюсь вперед, шаря руками по стене в поисках убежища. Кем бы они ни были, их физической подготовке можно только позавидовать. За все время не издали ни звука, даже дышали ровно, хотя я от бега взмокла, как последняя скотина.

Когда-то в детстве казаки-разбойники, прятки и подобные игры доставляли мне массу удовольствия. Но, участвуя в них, я всегда была на стороне ищущих, была охотником. И сейчас, играя роль жертвы, я понимаю, что, чем ближе они приближаются, тем сильнее хочется кричать. Глаза почти привыкли к темноте, и я могу различать отдельные контуры предметов, избегая препятствий, но спасительного выхода нигде нет.