Июнь, 2008 г.

Виталик мнет в ладонях мою грудь, смешно причмокивая от нетерпения, а я с улыбкой наблюдаю за ним сверху вниз. Удовольствие — дорогая штука, и сейчас оно настаивается внутри, как дорогое вино, которым я, похоже, не успею насладиться.

На пороге гостиной зависает незнакомая мне мадам, и мы какое-то время молча изучаем друг друга. Вкус у Витали, надо сказать, отменный, и девочку можно хоть сейчас отправлять на обложку дорогого глянца. Отмечаю про себя связку ключей в ее кулаке и закатываю глаза.

Судя по всему незваная гостья здесь только одна.

Я перевожу взгляд на Виталю, который самозабвенно зарывается лицом в мое декольте. Он так занят процессом, что ничего не замечает, и я не спешу его останавливать. Откидываю волосы назад и с вызовом смотрю незнакомке в глаза. Интересно, кроме внешности и квартиры, у нее другие достоинства есть?

Мой несостоявшийся любовник тихо стонет, и я ему, конечно, подыгрываю: прикусываю нижнюю губу и зарываюсь пальцами в светлые кудри. В голове играет музыка из вестерна, и очень хочется приложить Виталю чем-нибудь тяжелым, чтобы не чавкал, но прервать зрительный контакт с соперницей — значит проиграть, а проигрывать я не люблю. Поэтому делаю лицо ровнее и палю по пигалице огнем из глазищ на расстоянии.

Она бледнеет, и я отсчитываю секунды до позорного отступления. Ее, конечно, ведь в мои планы бегство из квартиры Витали без оргазма не входит, но у красотки обнаруживается гордость, и я начинаю жалеть, что не приняла приглашение Олега.

Виталя тянется к моей юбке, намереваясь задрать ее повыше, и незнакомка меняется в лице. Ее глаза сужаются до узких щелок, которые не разглядеть сквозь воинственные ряды наращенных ресниц, и я понимаю, что дело — дрянь. В полной тишине она делает шаг, раскручивая над головой сумку, и я с каким-то диким весельем наблюдаю за тем, как длинная цепочка превращает брендовую вещь в смертоносное осадное орудие под волшебным названием требушет.

Есть такой вестерн — Хороший, Плохой, Злой.

Почему я вспоминаю о нем именно сейчас? Наверное, потому что состоявшийся водевиль как нельзя лучше раскрывает эту тему: фурия, заставшая нас за непотребством, становится Злой, я, вне всяких сомнений, остаюсь Хорошей, а Виталик, за неимением других вариантов, примеряет роль Плохого.

Сумка совершает неполный круг и со свистом прилетает обманщику по хребту, и я ору не своим голосом, когда он прикусывает мой правый сосок и с силой сжимает в кулак левый. Брюнетка подвывает в ответ, а я, зацепив по пути сумку и любимые лабутены, сбегаю в коридор и вываливаюсь на лестничную клетку.

— Сволочь! У нас свадьба через месяц, ты совсем офигел!? — летит вдогонку, и уже за закрытыми дверями лифта я начинаю хохотать.

Любовь и боль, боль и истерика, истерика и одиночество — верные спутники не изменяют мне и сегодня. На часах начало второго ночи, телефон разряжен, и я даже не надеюсь вызвать такси. В шелковой блузке без лифчика я выхожу в теплую летнюю ночь родной столицы и, укачивая на руках поруганную грудь, бреду в сторону метро.

Станция ярко освещена. Я жмурюсь и останавливаюсь напротив кассы. В кошельке только пятитысячные. Вздыхаю и, не глядя, кидаю купюру в окошко. Она трепыхается и пролетает мимо блюдечка, оседая где-то за пределами видимости.

— Черт! Ладно, на сдачу купите себе конфет.

Грудь адски болит.

— Ну, и козел же ты, Виталя… — шепчу в пустоту, но билет так и не появляется.

С мыслью, что работники метрополитена в конец охренели, я заглядываю за бронированное стекло.

— Ау, ты там умерла что ли? Билет мне дай!

Ответа нет, как впрочем, и кассирши по ту сторону окна.

— Ну, не хотите, как хотите.

Зажав сумочку под мышкой, я подхожу к турникетам с твердым намерением за раз вспомнить все, чему меня в детстве учили на занятиях по художественной гимнастике. Задираю юбку повыше, до самых ягодиц, чтобы удобнее было лезть на ту сторону, но на табло загорается зеленый свет, и дверцы сами распахиваются.

Сверкнув задом для красоты, становлюсь на эскалатор и припадаю на одну пятку. Как же я устала. Ноги ноют — одиннадцати сантиметровые шпильки не оставляют им шанса. Конечно, лабутены в принципе для метро не предназначены и вряд ли хоть раз спускались под землю, по крайней мере, по доброй воле.

Я улыбаюсь и выхожу на станцию.

Лабутены, это ваше месть, да? Изощренное издевательство над той, что посмела осквернить идеальные красные подошвы немытыми полами! Хотите на ручки? Простите, милые, не сегодня. Сегодня мы страдаем вместе ради поруганных двойняшек.

В полном одиночестве я ищу глазами нужную ветку. Ехать недалеко, всего три станции без пересадок. Я выхожу к путям и расстегиваю верхние пуговицы на блузке, оценивая причиненный ущерб. Левая грудь красная и припухшая. Завтра будет синяк, сто процентов. Я глажу ее пальцами и закусываю губу — больно. С правой грудью все не так гладко. Четко вижу две кровавые отметины от зубов над соском и две внизу. Ореола цела, но укус выглядит хуже, чем я ожидала. Как бы не пришлось от бешенства уколы колоть. Ничего, моя маленькая, сейчас мама привезет тебя домой и подлечит.

Я возвращаю блузку на место, лелея надежду, что дома в аптечке найдется что-то от заражения, типа перекиси. Ну, а если нет, то в баре есть столичная, ничем не хуже. По крайней мере, душевные раны она залечивать умеет даже лучше.

На станцию тянет чем-то приторно сладким с кислинкой. Потом раздается скрежет, и из темного тоннеля на свет выныривает покатый нос поезда. В мгновение ока мимо пролетает пустая кабина машиниста, и тошнотворный запах сменяет другой, не менее «приятный» — запах сырости и земли. Срабатывают тормозные системы, и поезд останавливается, распахивая передо мной двери вагона.

Лампа в проходе нервно мигает, но не тухнет, давая в полной мере насладиться видом старых драных сидений во всем их убогом великолепии. Кто бы мог подумать, что городской метрополитен в таком плачевном состоянии. Мелькает шальная мысль подождать следующий поезд, но я ее отбрасываю. Шагаю в вагон, и дверцы захлопываются за спиной. Поезд набирает скорость, а я ищу глазами более-менее приличное сидение.

Как же хорошо!

Я разминаю ноющие икры и откидываюсь на спинку. Сколько мне ещё станций ехать, две или одну? Шарю глазами по вагону в поисках карты, но вокруг одна реклама. Бессмысленные листовки на стенах, потолке и полу. Грязные, в темных потеках чего-то явно неприятного на вид.

Я встаю и подхожу ближе к дверям. И где же карта метро?

Поверх предупреждающей надписи и отдельно от прочих листовок висит черно-белая фотография альбомного формата. Двое детей: мальчик в выходном костюме и девочка в воздушном платьице чуть помладше, взявшись за руки, стоят на фоне разрушенного города, а позади них в небо уходят десятки дымовых труб.

Дети улыбаются. Словно нет вокруг разрухи и запустения, закопченного неба над головой и человеческих тел, погребенных под обломками вокруг. Они улыбаются так, как улыбаются дети с семейных фотографий, когда у них есть мягкие постельки, дорогие игрушки и любящие родители. На постере нет ни душещипательного слогана, ни адреса, ни номера телефона. Только отпечаток синей ладони поверх улыбающихся лиц.

Меня пробирает дрожь отвращения, и я окончательно признаю свое поражение: карты метро в вагоне нет. Зато листовки с отпечатками синих ладоней висят везде, где только можно. Я оборачиваюсь, и мимо проносится пустая станция. Не сбавляя хода, поезд ныряет в очередной тоннель.

Какого черта здесь творится!?

Пока соображаю, еще одна станция пролетает мимо, и я вдруг вспоминаю про пустую кабину машиниста. Пустую, мать твою, кабину! Всплеск адреналина заставляет сердце удариться о ребра, но я одергиваю себя раньше, чем успеваю поддаться панике. Ну, а что, искусственный интеллект в деле. Дистанционное управление, модернизация метрополитена… кажется, я читала об этом в новостном дайджесте.