Светлана стоит у окна. В брюках с высокой талией цвета шампанского и блузе без рукавов. Волосы заплетены во французскую косу.

— Ну, наконец-то! — она откладывает телефон.

— Что случилось?

— Налоговая случилась, — Света опускает жалюзи, скрывая нас от любопытных взглядов. — Ты что-нибудь об этом знаешь?

— Откуда? Финансами всегда занималась бухгалтерия.

— Ты еще скажи, что зимой идет снег!

Марина понимает, почему Света на взводе. Любое пятно на ее репутации может поставить под угрозу перспективное замужество.

— Я думаю, он все решит. Не первый день замужем, — я улыбаюсь, но ее это не успокаивает.

— А вот я совсем не уверена.

— Попробуем откупиться?

Света передергивает плечами, и я перестаю улыбаться.

— Давно началось?

— Со вчера здесь орудуют, как у себя дома.

Теперь понятно, почему дядя обрывал вчера мой телефон. Наверное, теперь я должна мучаться угрызениями совести, но эта зараза, какая жалость, в моем арсенале попросту отсутствует.

— Тебе нечего волноваться, — успокаиваю я Свету и сажусь в мягкое кресло напротив.

— Нас кто-то подставил, — отвечает она, игнорируя мои слова.

— Значит, мы подставим его в ответ.

Света оборачивается, и страх в ее глазах сменяется хищной готовностью. И я знаю, на кого бы не указал сейчас мой перст, ради собственного счастливого будущего, моя подруга сожрет этого неудачника с потрохами. И я расплываюсь в улыбке, наверняка зная, что никогда еще месть не обещает быть такой сладкой.

Клининговая компания с веселым названием “Трубочист” работает только с корпоративными клиентами. Не важно, крупный вы игрок на рынке или нет, сотрудники примут заказ и профессионально “отмоют” любые загрязнения со скатертей, полотенец, постельного белья, униформы… и ваших денег.

Серебристая Лада Ларгус паркуется у неприметного подъезда с алюминиевым козырьком над дверью. Багажник битком набит мешками с грязной одеждой, и в одном из них таится грибница со спорами. Ей не страшны перепады температур, повышенная влажность и другие катаклизмы. В отличие от обычной плесени, со спорами не справятся химикаты. Бесполезно поливать ее нашатырным спиртом, уксусом или посыпать содой, ведь споры давно выработали иммунитет почти к любым органическим воздействиям.

Экспедитор загружает грязные вещи на пандус рядом с дверью и нажимает на звонок. Споры чувствуют присутствие потенциального носителя, но из мешка им до него не добраться. Дверь открывается, и крупный лысый мужчина выкатывает на улицу тележку. Считает мешки, расписывается в ведомости и лихо закидывает по два в корзину. Потом долго везет по полутемного коридору в главный цех, где пахнет хлоркой и кондиционером для белья.

Прачки работают в три смены по восемь часов. Днем на прием, ночью на откаты. За белым, пропитанным химикатами паром, не видно покрасневших лиц. Вдоль стены в два яруса стоят стиральные и сушильные машины. Барабаны набиты битком, и промышленная вытяжка гудит так, что не слышно даже собственных мыслей.

— Кто сегодня? — Ксюша вытирает пот со лба, и из широкого просвета перчатки на фартук льется мыльная вода. — Вот черт!

— Свои, — отвечает Степан и вываливает мешки прачкам под ноги.

Всего двадцать три белых кулька — хватит на день работы.

— А Соня где? — спрашивает он, и Ксюша пожимает плечами.

— Опять опаздывает. Ты бы замолвил слово перед начальством. Ей урок будет, а нам лишняя копеечка…

— Ну, так пойди сама и замолви.

Степан отряхивает руки и идет обратно в кладовую. Зарплата в Трубочисте белая, и, как и положенные по закону больничные и отпуск, оплачивается из официального источника напрямую на банковский счет. А вот премия сдельная и зависит только от расторопности самого работника.

Чтобы стимулировать производительность труда, начальство придумало хитроумную комбинацию: размер премии определяется ежемесячно по объему “отмытых денег” за прошлый период. И за вычетом процента хозяина, поровну делится на всех. Если, конечно, не было нарушений дисциплины или воровства. Тогда из премии вычитается процент и разбрасывается на всех остальных. Система не способствует укреплению дружеских связей в коллективе, зато сводит на нет кражи и другие попытки схитрить или присвоить себе чужое.

Степан работает в “Трубочисте” шестой год. Прежде чем босс доверил ему прием товара и дневную охрану, он несколько лет трудился в цеху, поэтому не понаслышке знает, что это такое, когда человек человеку волк. Динамик подает тревожный сигнал, и Степан поворачивается к камерам. Соня опять опаздывает, и сегодня он будет вынужден раскидать часть ее премии на остальных. Как это было заведено до него, при нем и после него, не дай Бог, конечно.

— Опаздываешь, — констатирует Степан, пропуская девушку внутрь.

— Знаю, но сегодня пришлось.

Соня бежит по темному коридору в раздевалку, на ходу снимая с плеч рюкзак. Степану она нравится. Если бы у него была дочь или младшая сестра, то в точности, как Соня.

— Ты всегда так говоришь, — бурчит он, следуя за ней по пятам. — Еще пять процентов с тебя сниму за сегодня.

— Да ладно, я быстро отработаю их обратно.

Соня хлопает Степана по плечу и собирает каштановые кудри в высокий пучок. Одна прядка сползает со лба на скулу, и она сдувает ее, пока натягивает на руки резиновые перчатки.

— Явилась не запылилась, — кривит губы Ксюша и толкает ногой ближайший к Соне мешок. — Принимайся за работу… чего счастливая такая?

— Да так…

Она закидывает его на плечо и высыпает содержимое на стол. После сортировки вещи попадут в ванну для полоскания, а потом уже в стиральный автомат. Ксюша делает тоже самое, а следом за ней за работу берется Лариса. Три прачки на двадцать мешков с грязным бельем.

И одной грибницей спор.

У единственного оставшегося в живых щенка со свалки голубые глаза и белая, без единого изъяна, короткая шерстка. Маленькие стоячие ушки и длинный розовый язык.

Он выжил, потому что струсил и сбежал. Пока отец рвал на куски его мать, старших братьев и сестер, щенок, поджав хвост, улепетывал прочь. Его инстинкт самосохранения оказался сильнее страха перед вожаком, который, он знал, тоже погиб, но гораздо раньше, чем остальные.

Малыш устал и хочет пить. Он может лечь в тени какого-нибудь дерева, чтобы передохнуть, но что-то толкает его вперед. Какой-то зуд за границами понимания. Если бы рядом была мать, она бы научила, помогла, но мать осталась там, на полигоне, прибитая к земле клыками отца.

Она мертва, и в живых не осталось никого из его стаи. Щенок знает это и каждый раз, когда видит неподалеку незнакомую собаку, издает протяжный жалобный вой. Он скорбит и боится, но бежит вперед, словно на невидимом поводке за несуществующим хозяином.

Щенок пересекает проспект и упирается в парк. Здесь звуки ярче и вкусы сочнее. Он ощущает голод и осматривается. Голуби в городе такие же, как и на свалке, и щенок действует инстинктивно, повторяя все, чему его когда-то научила мать. Прижимается к земле, выжидая подходящий для броска момент, но тут же отвлекается, услышав знакомый запах. От него шерсть на загривке становится дыбом, а хвост дергается, прижимаясь к земле.

И все же, этот запах слишком родной, чтобы вызывать только страх. Кто-то знакомый совсем недавно проходил здесь. Причем, дважды. Щенок навостряет уши и, потеряв интерес к голубям, цепляется за единственное, что напоминает ему о доме, и берет след.

Он трусит через парк и оживленную улицу, бежит мимо лавки мясника и библиотеки, лавирует под ногами случайных прохожих, и люди беспокоят его не больше, чем горячий асфальт под лапами. На свалке двуногих было не много, но стая все равно предпочитала держаться от них подальше. Единственным человеком, который не боялся заходить на территорию вожака, был больной старик, от которого пахло свалкой и старой кожей.