Если я не найду, куда спрятаться, мне конец...

Я делаю шаг и чуть не наступаю в плотное голубое скопление мха прямо перед собой. Грязно ругаюсь, чувствуя, как корчится все внутри от брезгливости, и бегу мимо. Воздух надо мхом, пропитанным голубоватым сиянием, вибрирует, и я ощущаю исходящее от него тепло.

Такое родное, словно рядом самый близкий человек.

Черт, меня уже глючит!

Песок сменяется ровным полом, состоящим из бетонных плит, выложенных стык в стык. Здесь голубые образования встречаются чаще. Воздух заряжен теплом и кисловато-сладким запахом, и я вижу липкие голубые наросты на бетонной поверхности стен, арматуре и металлических штырях, торчащих из пола. Они не светятся так ярко, как следы в вагоне поезда, и, кажутся совсем не живыми — по крайней мере, я не вижу этого суматошного копошения внутри — но стоит приблизиться, как они преображаются, начиная пульсировать.

Они манят, играют с образами и ассоциациями, поют в голове сладкими голосами, зовут и уговаривают. Желание прикоснуться, которые вызывают эти галлюцинации, пугает до чертиков, и я дергаюсь в сторону, но ногу опять сводит судорогой.

Бежать дальше нет сил. Я оборачиваюсь. Преследователи в каких-то двадцати метрах позади, но двигаются хаотично и беспорядочно, перебираясь от одного голубого образования к другому, совсем потеряв ко мне интерес. Они ступают босыми ногами в светящийся мох, закатывают глаза, как в религиозном трансе, и он размеренно пульсирует вокруг, то поднимаясь по коже до колен, то опускаясь вниз. Я отворачиваюсь, борясь с тошнотой.

Что же, мать твою, здесь происходит и как мне отсюда выбраться?! Осматриваюсь. Здесь тоннель ощутимо расширяется, куполообразный потолок уходит вверх метров под тридцать, теряясь в темноте, а в бетонных стенах, то тут, то там, проявляются арочные углубления. Из них на меня безразлично смотрят десятки голубых глаз. Я не вижу ни лиц, ни тел — только контуры покрывающего кожу светящегося мха с рваными краями. Они не предпринимают попыток схватить меня, только наблюдают из своих укрытий.

Сатанисты, мать их...

Я, наконец, замечаю в паре метров от себя вбитые в стену ржавые поручни, уходящие к потолку. Спасение! Превозмогая боль в ноге, перекидываю длинный ремешок сумочки через плечо. Ступень за ступенью, все дальше и выше. До одури страшно остановиться и посмотреть вниз. Заставляю себя не думать о том, что кто-то из преследователей, может быть, сейчас лезет следом, чтобы голубой рукой схватить меня за ногу, но все же не выдерживаю и бросаю короткий взгляд через плечо.

Черт, ну, зачем я обернулась!?

Несколько человек, оказавшихся достаточно далеко от светящихся наростов, оглядываются, перешептываясь друг с другом. Значит, все-таки не немые, сволочи! Потная ладонь соскальзывает с металлического поручня, и я инстинктивно вскрикиваю, но меня поглощает темнота, в которой теряется потолок, и я плачу от облегчения. Высоко, шатко, но всяко дальше от этих размалеванных уродов.

Так, мать, соберись! Ты еще не дома, нечего сопли распускать, пошла вперед! Ты еще не выбралась, еще не выбралась, не будь тупой… Рука нащупывает ступень, потом еще одну… а потом только глухую стену.

Нет, только не это!

Судорожно шарю ладонью по бетонной поверхности, но тщетно. Дальше нет ничего. Ни ступеней, ни двери. Ровным счетом ничего. Лестница никуда не ведет. Я прикусываю нижнюю губу, чтобы не завыть в голос. Это конец. Дальше пути нет.

Обезумевшая, я крепко цепляюсь за металлическую ступень, и тут чья-то рука грубо хватает меня за запястье и тянет влево. Я кричу так, что связки не выдерживают, и голос срывается на хрип. Как безвольный мешок, соскальзываю с лестницы, больно ударяясь коленями о стену, и чувствую под грудью проем. Сильные руки затаскивают меня в темноту и грубо закрывают рот рукой.

— Я помогу тебе выбраться, если возьмешь меня с собой.

Во все глаза смотрю на голубые наросты по рукам и скулам человека. Тонкие, как змейки, линии обхватывают предплечья, скрываясь под безразмерной жилеткой работника метро. Светоотражающие полосы поблескивают в матовом свечении паразитов.

— Я спасу тебя, если ты мне поможешь, согласна?

Киваю по инерции, и он медленно убирает руку от моего лица.

Не дышать, не прикасаться к нему! Разум кричит бежать, бежать что есть сил, но куда? Отвратительные разводы на теле незнакомца подрагивают, и я сильнее вжимаюсь в стену. Снизу доносятся возня и скрип металла. Парень в светоотражающей жилетке работника метро выглядывает из проема, а потом берет меня за руку и тащит за собой во тьму.

Когда вижу над головой затянутое тучами небо, чувствую дуновение холодного ветра, убеждающего меня в том, что я все еще жива, даже не удивляюсь тому, что очутилась на другом конце города у давно заброшенного перерабатывающего завода. Я вырываю руку из хватки незнакомца и иду по дороге в сторону ближайшей остановки. Только бы повезло словить такси!

На свет мы появились из канализационного люка — вовек не отмоюсь от это вони, Боже! И теперь мой любимый костюм отправится на помойку вслед за воспоминаниями об этом дне. Сердце колет скорбь по лабутенам. Новеньким, чистеньким и ни в чем не виноватым.

Сволочи, как же я всех ненавижу!

Передергиваю плечами и оборачиваюсь. Парень идет за мной, но близко не подходит. Возьми его с собой, совсем охренел! Наркоша, наверное, приведешь такого в дом и потом найдешь себя в пустой квартире. Вынесет все, не задумываясь.

— Куда ты идешь? — спрашивает вроде буднично, а я вся подбираюсь.

На открытом пространстве его голос другой — низкий и грудной, он непроизвольно вызывает на разговор, который я бы предпочла даже не начинать.

— Не твоего ума дело!

Впереди маячат первые жилые постройки, несколько фонарей вдоль дороги и одинокая остановка — стеклянный короб с лавочкой и табачным ларьком. Прибавляю шаг и останавливаюсь под фонарем, в самом освещенном месте у дороги, а незнакомец садится на лавочку, не сводя с меня глаз.

Игорь

Молодая, не старше тридцати, шатенка среднего роста с красивым тренированным телом. Скорее всего, достаточно обеспеченная… и вся такая сложная. Что же она делала ночью в метро? Интересно… возможно, я видел ее раньше? На телевидении, например. Кто знает.

Память в последнее время подводит чаще, чем раньше, так что иногда Игорь и сам не знает, что было на самом деле, а что навеяно спорами. Вот, например, о спорах.

Он осторожно чешет голубые образования на руках. Когда он о них думает, они почему-то всегда чешутся. Почему он так их называет? Игорь не помнит. Знает только, что они появились недавно… может быть, месяц или около того.

Откуда? Тоже хороший вопрос. Вот у других они живут годами, иногда даже с рождения, но он ни разу не видел, чтобы споры позволяли женщинам беременеть. А она их боится. Не так как он когда-то, а глубоко подсознательно. Это видно по тому, как она смотрит на него, а ведь он спас ей жизнь.

Наросты чешутся сильнее, и Игорь чувствует непреодолимый голод. Чтобы сдержаться, обхватывает лавочку по обе стороны от себя и с силой сдавливает. Дерево хрустит под пальцами.

— Как тебя зовут? — выдавливает, кое-как справившись с собой.

Она не отвечает. Вообще никак не реагирует на его слова.

— Меня… — на секунду задумывается. — Игорь… кажется.

Как бы глупо это не звучало, но он действительно вспоминает свое имя с трудом. Пока оно еще не стерто спорами, наверное, стоит его записать. Он сделает это обязательно, когда найдет ручку и бумагу. А потом он запишет много чего еще.

— Как ты оказалась под землей?

Никакой реакции.

— Я ведь спас тебе жизнь.

Она оборачивается. Игорь понимает, что она смотрит на синие отметины на его теле.

— Не бойся, они не передаются от человека к человеку. Только от неживого к живому.