— Ты в порядке?

— В порядке, только руки ободрал.

— Ты дурак, понял! И все наврал!

Держась за его руку, Соня спокойно могла бы добраться до поручня, но Игорь заставил ее остаться и теперь спокойно спустится вниз и доделает все сам, хотя они могли бы сделать это вместе!

— Потом мне спасибо скажешь, — Игорь улыбается, и Соня злится еще больше.

— Теперь попробуй справиться с ними в рукопашную! — ворчит она. — О канистре можешь забыть!

— Хорошо.

Она видит, как Игорь перехватывает поручни руками и начинает спускаться.

— Голыми руками, значит, голыми руками.

— Подожди! Стой, ну, что за дурак!

Соня подтягивает канистру ближе к краю и ложится на живот. Упирает ноги в своды тоннеля, чтобы не опрокинуться в пустоту, и спускает канистру вниз. Она такая тяжелая, что в какой-то момент перевешивает Соню, и та чувствует, что соскальзывает. В живот и грудь больно впиваются камни, и она напрягает поясницу, боясь вывалиться в темноту.

Когда канистра в раках становится почти невесомой, Игорь шепчет:

— Отпускай, я держу.

Соня слушается и разжимает пальцы. Видит, как испещренные синими разводами ладонь тянется к ней и ласково сжимает запястье.

— Умница, а теперь затаись. Если дым поднимется раньше, чем я вернусь, уходи. Я серьезно, Соня, не жди меня. Этот путь на поверхность не единственный. Договорились?

Она отвечает не сразу. В глазах печет и, чтобы не шмыгнуть носом и не выдать собственного страха, она просто кивает. Но Игорь чувствует флер ее эмоций, и ее покорности ему достаточно. Держась за поручни одной рукой, он спускается вниз, осторожно переставляя ноги. В тот первый раз их знакомства Марина была босиком. Карабкалась по тонким металлическим прутьям, не чувствуя боли, которая просто не смогла пробиться через всепоглощающий страх.

Игорь останавливается на половине пути, чтобы перевести дух и осмотреться. Он все еще скрыт от людей внизу пятном темноты, что особенно густая под куполом, но до земли рукой подать. Люди под ним погружены в особый вид транса: те, кто покидал гнездо надолго, стоят в скоплении спор, чтобы восстановить свой ресурс.

Игорь знает их всех. Носители слышат друг друга на расстоянии, и он не уверен, что сможет долго остаться незамеченным. Споры внутри него молчат. И, с одной стороны, это внушает надежду, а с другой…

Он перекладывает канистру в другую руку и продолжает спуск. Меньше думать, больше делать. Плана еще нет, но Игорь чувствует, что поступает правильно, хотя, кажется, слишком поздно. Он видит, как люди расступаются, и в центр песчаной насыпи выходит мужчина. Несмотря на запущенный внешний вид, Игорь знает, что его ассимилировали совсем недавно, а потом в круг выводят Марину.

Марина

Как же меня все бесит. Электрички, звук колес по рельсам и люди. Толпы людей, которые разговаривают, толкаются и пахнут. Кажется, за этот день я выучила метро наизусть: ветки, станции, уровни. Сколько ждать поезд, и как быстро за спиной закрываются двери — все это я могу предугадать с точностью до чертовых секунд!

Игоря нигде нет. Так же как и упырей с синюшной кожей. Такое ощущение, что город насмехается надо мной! От убогой обстановки станции, на которой я была той злополучной ночью, не осталось и следа. Да, старая, но не заброшенная. А вагоны? Такое ощущение, что я поверила в собственный кошмар — люди вокруг меня сидят в телефонах, потому что под землей преспокойно ловит интернет!

Интернет, мать его! И я блуждаю от станции к станции, сажусь в один поезд, который везет меня хрен знает куда. Потом выхожу на первой попавшейся остановке и сажусь в тот, что следует в обратном направлении. В какой-то момент бесцельность происходящего доводит меня до ручки, и я кричу на прохожих, пугая людей вокруг.

И меняю станцию, чтобы не попасть в лапы полицейских. Очень скоро я понимаю, что в центре ловить нечего, и отправляюсь на окраину. Все это занимает очень много времени и требует больше терпения, чем я могу отсыпать. Чувствую голод, злость и усталость. Новые кеды натерли пятки до кровавых мозолей.

Ненавижу! Черт, как же я ненавижу вас всех!

Снова вываливаюсь на незнакомой станции и озираюсь. Старая, местами облупившаяся плитка, газеты на полу. Меня передергивает от ассоциации с листовками, которыми был оклеен тот самый вагон. Вагон, который я надеялась быстро найти, но потерпела неудачу.

Я сажусь на скамейку у одной из колонн и достаю телефон. Экран приложения с камер наблюдения моей квартиры фиксирует пустоту. Зомби свалили, оставив после себя серые пятна какой-то мерзости. Картинка черно-белая, и я не могу сказать наверняка, побывал ли на моей территории дядин отряд быстрого реагирования или нет, но надеюсь, что да.

Не хочу быть единственной в семье, кому трепят нервы. Я прячу телефон в карман и только теперь замечаю, что у самого края платформы стоит мальчик. Тот самый мерзкий пацан, который заблевал мне все полы. Несколько долгих мгновений мы смотрим друг на друга, а потом этот гаденыш улыбается и машет мне рукой.

Я встаю, но мальчик не двигается с места. На станцию въезжает поезд, и он ныряет в ближайший вагон. Я тут же забегаю в соседний, и поезд трогается. Проталкиваюсь через толпу, но маленький засранец и не думает убегать. Словно он знает, что я побоюсь пересечь разделяющие нас смыкание вагонов и подойти ближе.

И я боюсь, он прав. Я просто в ужасе, и, пока поезд мчится вперед, лихо заворачивая на поворотах, я и мальчик стоим и смотрим друг на друга. В отличие от Игоря, у него чистые белые руки и только вокруг ворота футболки я замечаю потеки спор, которые больше напоминают грязь.

— Моем моем трубочиста, чисто-чисто, чисто-чисто… — шепчу, и, как не странно, строчка из детского стишка придает уверенности.

Этот пацан нашел меня не просто так. Если Игорь прав и у спор единое коллективное сознание, значит, они в курсе. Главные в этом гнезде или как там их еще назвать.

В этом случае вывод напрашивается только один.

Поезд останавливается, и пацан пулей вылетает на перрон. Перескакивает через коляску с малышом и врывается в вагон следующего поезда. Того, что едет в обратном направлении.

И я бегу за ним, боясь упустить из вида. Боясь не успеть, но на этой станции людей немного, и мы снова двигаемся в неизвестном мне направлении, разделенные одной перемычкой между вагонами. Теперь я уверена: мальчик ведет меня, и отвлекаюсь на карту. Ищу глазами станцию, на который мы встретились и ту, на которую прибыли. Но главный вопрос: куда мы поедем дальше, остается без ответа.

Я не понимаю, не могу быстро сориентироваться, как он снова оказывается на станции и несется по эскалатору на второй, более глубокий уровень, а потом запрыгивает в подошедший поезд.

Но я успеваю. Сейчас я сама на той стадии отчаяния, когда готова на все, чтобы не дать ему сбежать. В голове всплывают слова Игоря про споры: они передаются только от неживого живому. И я цепляюсь за эту мысль, как за единственно здравую, а потом иду за белым кроликом туда, куда идти не хочу, но должна. И пока я не загнала себя в логическую ловушку собственными противоречиями, заглушаю голос разума, а мальчик останавливается у края платформы.

Поезд уносится прочь, и я замечаю, что мы остаемся в полном одиночестве. Эта станция другая, не похожа на ту, где я села в поезд в первый раз, но общее между ними все же имеется: это землистый, сырой запах.

Я узнаю его сразу, и тело в ответ цепенеет. Мальчик перебегает на противоположный край платформы и исчезает за ним. Я вскрикиваю. потому что первая мысль инстинктивная, бездумная: ребенок упал на рельсы! И только потом понимаю, что мальчишка давно уже не обычный ребенок.

Но с ним все в порядке. Хитрец улыбается синими зубами и смотрит на меня снизу вверх, а потом разворачивается и бежит в темный тоннель. И я понимаю, что конкретно сейчас все это, наконец, перестает быть игрой.