Нахожу лестницу и спускаюсь следом. В тоннеле фонари висят не так близко, как мне хочется, и в сумраке я быстро теряю пацана из вида. Руки дрожат, и мне так страшно, что не могу нормально дышать. Не помогает даже свет фонарика, который я включаю на телефоне, потому что впереди тоннель резко поворачивает вправо, и я не хочу идти туда.

Вся затея кажется глупой. Ну, что я смогу? Они не дураки, они на своей территории, а я… кажется, я окончательно потеряла связь с реальностью. Отступаю на шаг и оборачиваюсь к платформе — путь к бегству отрезан группой зараженных.

С головы до ног меня пронзает чувство дежа вю, и я срываюсь с места. Бегу вперед, пока не оказываюсь в знакомом бетонном тупике, где островков голубой плесени так много, что каждый шаг может стать последним. Сотни равнодушных глаз смотрят на меня, а потом толпа расступаются, освобождая путь.

И я взбираюсь по песку наверх, под куполообразный потолок. Смотрю на бетонную стену в пяти метрах от себя. Ту стену, в которую, я помню, вбиты спасительные скобы, а потом из толпы выходит мужчина. Отвратительный на вид, с густой седой бородой и в грязной одежде, которая воняет потом и испражнениями.

Он улыбается, а я не верю своим глазам. Неужели он у них главный?

— Добро пожаловать домой, Марина, — гул сотни голосов отражается от стен и улетает под потолок.

Нет, Игорь прав. У них нет главного, нет иерархии и привилегий. Все они, все до одного вместе и каждый по отдельности и есть споры. А это значит, что я в полной жопе!

— Не нужно бояться, — вторит ему женщина в белой униформе медицинской сестры.

— И бежать не стоит, — поддерживает мужчина с рыжей бородой в некогда красивом сером костюме.

— Мы рады тебе.

— Добро пожаловать.

Голоса окружают со всех сторон. И я мечусь, загнанная в угол, когда кольцо начинает сжиматься, и меня оттесняют от стены и единственного пути к спасению, который я знаю.

— Больно не будет.

— Ты поможешь нам подняться выше.

— Нет!

Я кричу, когда чужие руки опускаются на мои плечи, и отталкиваю их, но людей так много, что невозможно отбиться ото всех. Бомж наблюдает за нами со стороны. Мне кажется, он болен или что-то в этом роде, потому что, в отличие от остальных, его кожа не синяя, а серая и покрыта струпьями.

— Ты откроешь нам все двери. У тебя есть нужные связи. Ты поможешь нам возвыситься.

В этот момент я понимаю, что совершила ошибку. Слишком увлеченная разборками с Виталиком, слишком обиженная на Свету и Олега, я упустила главное — через меня споры действительно смогут получить доступ к сильным мира сего. Буквально — к элите Москвы. Лучшим клубам, лучшим заведениям — под их контролем я стану идеальным переносчиком заразы.

— Отвали от меня!

Не могу перестать кричать и… надеяться. Надеяться, что все закончится хорошо, и я смогу выбраться отсюда живой и невредимой. Мне жизненно необходимо верить в то, что Игорь где-то рядом. Что он спасет меня так же, как сделал это в первый раз, когда я почти потеряла надежду.

Отбиваюсь от женщины с девчонкой и толкаю в грудь мужчину, который на две головы выше меня, но все без толку. Толпа напирает. Скоро мне нечем будет дышать. Они трогают меня руками, говорят наперебой одно и тоже, и меня трясет от безысходности.

Я снова и снова толкаю людей вокруг себя, но это ничего не дает. Силы кончаются, и к горлу подступают слезы. Я не могу так глупо проиграть, только не я! Так просчитаться… я не могла!

Думаю о сестре, ее свадьбе и родителях. Даже о дяде, пусть и с ненавистью, а еще о том, что не успела в этой жизни. Десятки рук разворачивают меня спиной к стене, и толпа расступается. В паре метров впереди разливается самая большая лужа спор из тех, что я видела.

— Нет, какого черта! Я не хочу, нет!

Но руки толкают меня вперед. Ноги скользят по песку, я упираюсь изо всех сил и понимаю, что участь моя предрешена. Все-таки я проиграла… гребаное говно! Я матерюсь и кричу так громко, как только могу, и звук моего голоса разносится во все стороны, оглушая.

А лужа со спорами все ближе, и за мерным гудением маленьких организмов я не слышу стука собственного сердца. Поджимаю под себя ноги, повисая на руках зараженных, но только упрощаю им работу. Тогда я сучу ногами по песку, разбрасывая его во все стороны, но все без толку.

До скопления спор рукой подать. Десятки рук несут меня вперед и ставят на колени. Руки, заломленные за спину, ноют, и я плачу. Горячие слезы падают в синюю массу и навсегда исчезают в ее глубине.

Я слышу мерзкий запах немытого тела, и в поле зрения появляются ноги бездомного. Он стоит прямо передо мной, споры поднимаются по его ногам до колен, а потом опадают вниз, и это похоже на извращенную похвалу хозяином своего питомца.

Я не желаю стоять на коленях, не желаю смотреть на них снизу вверх, но, как бы я не вырывалась, подняться мне не дают. Грязный мужик простирает надо мной руки, и давление на плечи усиливается. Мое лицо все ближе к спорам, гул все громче, а надежда на спасение — все меньше.

И вдруг бездомный падает на колени. По студенистой массе спор проходит дрожь, и он ничком утыкается в нее лицом. Из пробитого черепа стекает алая кровь, которая вливается в лужу спор дикой голодной спиралью.

Хватка ослабевает, и в следующее мгновение зараженные бросаются вперед, пытаясь достать зубами до тела бездомного. От тяжелого запаха крови кружится голова, и я беспомощно машу руками, пытаясь сохранить равновесие и не клюнуть носом лужу со спорами.

Но сил не хватает, и я заваливаюсь вперед. Мне не за что ухватиться, колени скользят по песку, а стопы по инерции поднимаются все выше, и я теряю равновесие.

Воздух свистит в ушах, но вместо вязкой лужи со спорами я утыкаюсь лицом в чьи-то колени.

— Игорь!

Это может быть только он. И правда, стоит мне поднять глаза, как я вижу руки в синих разводах и знакомые серые глаза.

— Цела.

Его самоуверенность окончательно меня добивает, и я реву, впервые в жизни не стесняясь своих слез. Он не позволил спорам коснуться и ассимилировать меня, но сам… я только сейчас понимаю, что на самом деле произошло.

Улыбка сползает с его лица, и Игоря начинает трясти. Голубые наросты на руках вздуваются и пульсируют, и я понимаю, что он теряет себя. Что споры, наконец-то, добрались до его разума.

— Нет!

Я хватаю Игоря за руку и тяну на себя, но не могу сдвинуть с места. Он слишком тяжелый, но дело не только в этом. Споры уже поднялись по его ногам к поясу и, словно клейкий сироп, пригвоздили к месту.

Господи, мне не вытащить его самой!

Толпа расступается, и за спиной Игоря вырастает бездомный. Я снова кричу и дергаю его на себя. Глаза Игоря закатываются, и я понимаю, что это конец.

— Посторонись!

На песок рядом приземляется Соня.

— Помоги! — кричу я, но кудрявая не реагирует.

— Где канистра? — спрашивает она, выпрямляясь, и меня колотит от злости.

Я пытаюсь спасти единственного человека, который может хоть что-то сделать в этой ситуации, а она ищет какую-то фигню!?

— Какая к чертям канистра!?

Соня не отвечает, только бросается в сторону бездомного, в один прыжок перемахивает через лужу и оказывается у него за спиной. Поднимает с земли канистру и срывает заглушку. А потом, словно на соревнованиях по толканию ядра, раскручивается на месте, заливая споры вокруг себя горючим.

В нос ударяет тяжелый запах бензина, и я понимаю, что она хочет сделать.

— Подожди! — я кричу, но зажигалка уже у Сони в руках.

Люди вокруг приходят в движение и реагируют на опасность все разом, но уже поздно. Бензин на поверхности спор вспыхивает, словно рождественская иллюминация.

Огонь распространяется так быстро, что скоро добирается и до Игоря, который погряз в спорах по пояс, и я отпускаю его руку. Я больше ничем не могу ему помочь. От горящих спор в воздух поднимается едкий дым, и у меня слезятся глаза. Я вижу, как Соня несется с канистрой к следующей луже, и огонь бежит за ней по пятам.