Ранее утро в мегаполисе не лучшее время для прогулок, но другого варианта у Игоря нет. На улице свежо и ясно. От бордюра отъезжает иномарка, и он смотрит вслед серебристому кроссоверу.

Машину жаль, впрочем, хозяйку иномарки тоже, ведь ее ждет не самый удачный день. Не то, чтобы споры позволяют заглядывать в будущее или предсказывают события, нет, но определенный налет обреченности они чувствуют и транслируют безошибочно.

— Можно пройти?

Игорь оборачивается и неосознанно делает шаг назад, пропуская вперед молодую женщину с двумя детьми. Споры на руках чешутся, и он знает, что их тревожит. Молодая кровь, юные носители, тела которых принимают ассимиляцию лучше взрослых и живут в симбиозе не в пример дольше.

Он засовывает руки в карманы джинс и сжимает в кулаки. Смотрит в спину удаляющейся троице, понимая, что не может не подчиниться воле спор, но упрямо продолжая борьбу. Пищит калитка домофона, и только когда потенциальные носители скрываются из вида, Игоря отпускает. Нехотя, медленно, но споры дают ему сделать вдох и расслабить мышцы, из-за которых руки похожи на перетянутые леской колбасы.

Мимо с метелкой в руках проходит дворник. Сухопарый мужчина с длинными крепкими руками и суровым, гладко выбритым лицом. В посадке головы и движении плеч — офицерская стать, и Игорь останавливается, рассматривая его и неосознанно узнавая подробности сложной, но интересной жизни. Сытые споры почти не доставляют дискомфорта. Они не светятся, не чешутся и для стороннего наблюдателя выглядят как не совсем удачные татуировки.

Удивительно, но дворнику нравится его работа. И семья у него замечательная, правильная в какой-то степени. Воспитанная на благодатной почве равенства и взаимопомощи, прошедшая проверку перестройкой и лихими девяностыми. Ему носителем никогда не стать. Умрет раньше, чем ассимилируется, потому что слишком сильный, непоколебимый в своих убеждениях.

Про таких говорят “воля в кулаке”.

Дворник перестает мести и встречается с Игорем взглядом. Глаза у него голубые и из-под кустистых, тронутых сединой бровей смотрят внимательно. И кажется, будто они читают окружающих не хуже, чем споры. Игорь чувствует, как велик в мужчине соблазн пуститься в снисходительные пространные нравоучения, но вместо этого он опирается на черенок метлы и говорит:

— Через два дома по бульвару вниз есть пункт помощи. Сходи, они и с работой помогут. Скажи, от Ивана.

Игорь ничего не отвечает и уходит в указанном стариком направлении. Он не удивляется, не спорит и не считает нужным не следовать полученному указанию. Пока споры спят, у него есть право выбора. И он сам. Точнее, то немногое, что еще хранится в его памяти, полный доступ к которой предстоит отыскать. Если выгорит, он сможет вернуться домой и там, может быть, найдет помощь, раз Марина отказалась.

Несмотря на ранний час, людей на улице много. Игорь чувствует, как его личная сосредоточенность сменяется беспокойством спор. Люди вокруг — чужие. Буквально непонятные, лишенные коллективного разума разрозненные существа, которых инстинкт требует поглотить и подчинить, но Игорь слишком слаб, чтобы устраивать охоту ради ассимиляции.

Чем дальше носитель от гнезда, тем слабее связь со спорами, но это лишь полбеды, и вчерашняя ломка тому доказательство. Вдали от гнезда, где можно набраться сил просто ступив ногами в скопление спор, вспышки голода будут терзать его все чаще, пока он не сорвется и не убьет кого-нибудь.

Думать о том, что симбиоз со спорами перешел некий рубикон, и он никогда не станет прежним, страшно, и Игорь гонит прочь тревожные мысли. Заблокированные, а, может быть, поврежденные вмешательством коллективного разума нейронные связи молчат. Он не уверен, что сможет восстановить их полностью, но надежда умирает последней. И Игорь чувствует, что все, что ему нужно — это вспышка узнавания. Что-то из прошлой жизни, что всколыхнет глубинные воспоминания и заставит мозг работать.

Названный дворником пункт помощи бездомным и лишенным средств к существованию открывается в десять, и Игорь, помявшись у входа, решает не ждать. Вытирает потные ладони о жилет и идет дальше по улице. Без плана, полагаясь на случай и механические реакции собственного тела. Пусть маленький, но есть шанс, что тело помнит. Механическая память должна остаться и, если Игорь найдет подходящий стимул, например, вернется в родные места, где достаточно малейшего узнавания, чтобы запустить необратимые процессы в мозгу, этого будет достаточно, чтобы объявить спорам войну.

Янгхэ является в квартиру Марины через полчаса после звонка в клининговое агентство. Маленькая коренастая кореянка с плоским желтым лицом, тонкими губами и щелками вместо глаз в красивой бледно-розовой униформе оставляет в холле ведра, и, бормоча что-то себе под нос, натягивает на руки длинные ярко-желтые перчатки. Ее ждет бескомпромиссная и безжалостная борьба с грязью.

Уборщик из Игоря посредственный, поэтому зоркий глаз Янгхэ сразу вычленяет высохшие пятна от сока на полу кухни и пустую бутылку из-под вина, оставленную Мариной на стойке. С маниакальностью Эркюля Пуаро она воссоздает полную картину минувшего вечера. Конечно, в этот раз прозорливая кореянка далека от истины, хоть и не знает об этом, поэтому ругает Марину на родном языке, попутно отодвигая диван и включая пылесос.

В своей стране Янгхэ никому не нужна. Седьмая дочь бедняка, бесприданница с минимальными шансами выйти замуж за достойного человека — жизнь жестока, но она ее не выбирала. Поэтому, когда отец отдал ее богатому иностранцу за корову, ушла из семьи без сожаления и слез. Она знала, зачем иностранцы забирают девушек, а в тот день в ее деревне стало на дюжину коров больше, и была готова ко всему.

Но, то ли внешность подвела, то ли маниакальность, с которой она поддерживала чистоту в подвале, в котором их держали перед распределением, спасла, только Янгхе отправили не в публичный дом или, как их здесь называют “масажа салона”, а в клининг. Тяжелый физический труд закалил и без того суровой характер, а роскошь, к которой она прикасалась каждый день, прибавил спеси.

И Янгхэ позволяла себе вольности и капризы, потому что знала, для хозяина она — золотая корова. И он будет беречь ее, пока ноги ходят, а руки в состоянии держать швабру. Что до Марины, то на взгляд Янгхэ хозяйка она посредственная, зато не жадная. В ее двухэтажной квартире Янгхэ знает каждый угол и, конечно, ей льстит, что никому больше Марина уборку апартаментов не доверяет.

Только Янгхэ. Только лучшей.

Закончив с полом на первом этаже, кореянка поднимается по лестнице на второй и заходит в спальню. Вытирая пыль, поет задорную частушку на родном языке. Плохая хозяйка, но чистоплотная. Никаких использованных презервативов, прокладок, пролитых на скатерти и постельное белье жидкостей непонятного происхождения, никакой крови и рвоты — всего того, что ей приходится убирать в сдаваемых посуточно квартирах, которые держит в дополнение к основному бизнесу хозяин агентства.

Поэтому, когда Янгхэ находит в ванной на втором этаже грязную, покрытую бурыми пятнами одежду, не может сдержать удивления. Кривясь и морщась, она выбрасывает тряпки, которые по ее прикидкам стоят как полгода работы, в мусорное ведро и, ругаясь по-корейски, принимается оттирать ванную. Любопытство раздирает Янгхэ изнутри. Что же случилось с высокомерной мажоркой, если внизу у нее следы фруктовой бойни, а наверху — испачканная в крови одежда? Уж не следы ли убийства она сейчас ликвидирует?

Но основной сюрприз ждет кореянку в кабинете — самом сложным в плане уборки помещении, потому что книги накапливают пыль, и для идеального результата требуется достать и протереть каждую из них. На столе лежат исписанные карандашом листки. Янгхэ не понимает по-русски, но видит синие кляксы от чернил поверх. Подходит ближе, наклоняется — что-то странное в них, словно мельтешение какое или это игра света.