Он останавливается и улыбается. Как объяснить Соне, что да, есть. Что Марина — первый человек, которого он попытался съесть под влиянием спор и не смог. Как описать то ощущение свободы, которая она подарила ему, сама того не осознавая?

— Между нами что-то было? — отвечает Игорь вопросом на вопрос, и Соня мгновенно тушуется.

— Глупости не говори. Просто ты жил у меня, пока ждал свою квоту на бесплатную квартиру.

В отличие от смеха — непонятной эмоции, которая всегда давалась Игорю с трудом, грусть затопляет сознание мгновенно и неотвратимо. Теперь понятно, почему ощущение одиночества не покидает его даже в симбиотической связи со спорами.

Он начинает вспоминать. Еще неловко, только тени ощущений, но и их достаточно, чтобы причинить боль. Игорь видит себя другим: тихим, замкнутым, нелюдимым. Человеком, чей внутренний мир на поверку оказывается гораздо богаче внешнего проявления.

— Я — сирота?

Соня хмурится.

— Ничего ты не сирота, моя мама вообще-то тебя как родного приняла!

— Я не помню, извини.

С самого рождения все существование Игоря было пропитано одиночеством. Возможно ли, что именно эта отстраненность не позволила спорам полностью поглотить его разум?

Он смотрит на Соню, и только теперь понимает, что все гораздо сложнее. Чудно, как иногда складывается жизнь, но если бы они не оказались в одной группе на практике, если бы не сдружились, Игорь никогда бы не вышел из метро. В симбиозе их дружбы, которая сейчас расцветала в его душе острыми отголосками воспоминаний, только закрытые воспоминания о Соне и держали его все эти месяцы.

— Между нами ничего нет, — коротко отвечает Игорь. — Кроме того, что у Марины есть ресурсы, которые могут навсегда покончить со спорами.

Она думает какое-то время, потом поджимает губы и спрашивает:

— Допустим, пусть так. У нее есть ресурсы, а что насчет нас? Что будем делать мы?

Марина

— Малышка, ты… прекрасно выглядишь!

Глаза Олега блуждают от выреза домашней пижамы к штанам и обратно, но мое декольте все-таки побеждает.

— Наряжалась специально для тебя.

Мне нравится, как растерянность в его глазах сменяется похотью, а невысказанные вопросы отбрасываются за неудобством. Есть в этом что-то гадкое, что-то отбрасывающее тень на мою ценность как женщины, но обстоятельства диктуют свои правила.

— И я буду рад как можно скорее освободить тебя от одежды…

Я смеюсь и шлепаю его ладошкой по плечу. Все это лишь притворство, но я так давно не была с мужчиной настоящей, что реагирую, не задумываясь: улыбаюсь, опускаю глаза и вздыхаю. Олег тут же покрывает поцелуями мою грудь, а я еле сдерживаюсь, чтобы не врезать ему коленом между ног.

— Хочу пить.

Несмотря на то, что мой голос сочится ядом, лицо транслирует похоть и женскую покорность, так что Олег теряется в противоречивости невербальных сигналов и молча проглатывает грубость.

— Конечно, кошечка, тебе с газами или без?

Черт, когда я разучилась держать себя в руках!? Не из чувства вины, а скорее от досады, целую его в щеку и позволяю приобнять себя за талию.

— Ты что, взяла на дом работу?

Олег косится на тетрадь, и я насильно выталкиваю из себя остатки нежной женственности.

— Совсем немного, котик.

— Это как-то связано с проблемами по налогам?

Я смотрю на него невинными глазами соблазнительной крошки, но мой голос звучит как сталь.

— Нет, с чего ты взял?

— Да так, Света сказала, что у вас не самые простые времена.

— У нас все отлично, малыш, ты зря переживаешь. К тому же, — я останавливаюсь и прижимаюсь к Олегу бедрами. — Разве сейчас это имеет значение?

— Никакого, — стонет он в мой рот. — Совершенного никакого значения.

И Олег прав. Чтобы забыть мерзости метро, Игоря и то, что сегодня произошло в моей квартире, хватит пары часов грязного секса. Больше от него мне и не нужно.

Никогда не было нужно.

Мы плавно перемещаемся в спальню, но мои мысли, словно прибитые, остаются за порогом. Олег выдерживает дистанцию, потом сжимает мое горло и бросает на кровать. Стон срывается с губ прежде, чем я успеваю упасть в объятия шелковых простыней, и Олег наваливается следом. Мне нравится его нетерпение. Кажется, я даже завожусь в ответ сама, но, когда он срывает с себя футболку, начинаю кричать.

— Ты, что детка? Я сделал тебе больно? Марина?

Мне мерещится, что тело Олега покрыто синими разводами, и я отползаю назад, уже не контролируя льющиеся из глаз слезы.

— Кошечка? — беспомощно повторяет он, и я трясу головой, когда понимаю, что видение исчезло, и у него совершенно обычная загорелая кожа без единого изъяна.

— Воды, я все еще хочу пить, — выдавливаю из себя и отворачиваюсь, чтобы он не видел выражения моих глаз.

Олег уходит, а я несусь к зеркалу, чтобы точно убедиться: эта зараза меня не коснулась! Судорожно задираю пижаму, шарю по рукам и груди, спускаю домашние брюки и кружусь перед зеркалом в одном белье, но следов спор нет и в помине.

Мне все привиделось.

— Ты в порядке?

Олег приносит стакан с водой, и я выпиваю его в несколько глотков. Кажется, виной всему алкоголь и стресс. Я дышу носом, не позволяя слезам обличить мою слабость, и киваю.

— Прости, Света была права. На работе творится настоящий ад, и совсем не получается расслабиться.

— Да не парься, — он пожимает плечами. — Хочешь, могу сделать тебе массаж?

— Хочу…

Я целую Олега в губы и тяну за собой на кровать.

Мне нужно, просто жизненно необходимо расслабиться! И я гоню прочь сомнения и страх, ищу на дне души ту версию себя, которой на всех наплевать, и не нахожу.

Олег двигается ритмично и жестко, от его нетерпения тело пульсирует на грани удовольствия и боли, но я не чувствую приближение разрядки. Перед глазами одна за другой проносятся картины прошедших событий: споры, лужи рвоты, ребенок с синими зубами и сумасшедшая соседка. Игорь, дерзкая девчонка и снова споры.

Олег кончает, с утробным рычанием утыкаясь лбом в мою ключицу, и я разочарованно вздыхаю.

— Не успела?

И не пыталась, милый.

— Успела, — вру я и отворачиваюсь.

— Хочешь, догоню тебя пальцами?

Он гладит меня по бедру, и вместо ответа, я поворачиваюсь к Олегу лицом и прижимаюсь к широкой груди. Обнимаю его так, как будто он для меня что-то значит, и не получаю в ответ ничего, кроме неуверенного поглаживания по спине.

В груди разливается безнадежная тоска, и от слез снова предательски щиплет глаза. А на что ты рассчитывала, милая? Между вами ничего, кроме постели, нет.

— Лучше покорми меня, — отвечаю глухо и встаю. — Хочу принять душ.

Мне стыдно за это слабость, и я с ненавистью смотрю на свое отражение в зеркале, когда остаюсь в ванной одна. Во что ты превратилась, размазня? Ищешь участия и поддержки у члена, который только для баловства и годится?

На что ты рассчитывала, дура?

Дура! Дура! Дура!

Я становлюсь под горячие струи и с остервенением тру спину мочалкой. Тру до тех пор, пока физическая боль не заглушает боль душевную. Душа… нет у меня никакой души и не было. Потому что никогда и ни о ком вперед себя не думала.

И начинать не собираюсь!

Я заворачиваюсь в полотенце и возвращаюсь в спальню. Бесцеремонно копаюсь в шкафу Олега, пока не нахожу футболку, которая оказывается мне как раз. Кожу на лице тянет, и я жалею, что вся моя косметика осталась в квартире, порог которой я больше никогда не переступлю.

Я думаю о Янгхэ и Фрекен Бок. Вспоминаю сестру и радуюсь, что она далеко от этого бардака. Набираю офис клининга и отменяю ближайшую запись.

— Вас что-то не устроило в наших услугах? Может быть, хотите, чтобы мы подобрали другую уборщицу?

— Нет, пока нет. Все было отлично, и Янгхэ без преувеличения лучшая. Но сейчас я в ее услугах не нуждаюсь.