Должность смотрового была почетной и желанной и не делала различия на пол или сословную принадлежность. Каждый житель города забытых цветов хоть раз жизни, но прикасался к белым стенам и заботился о них.

Это так похоже на него. Хотя, что значит похоже? Что я вообще знаю об Игоре? Или думаю, что знаю. Почему ему попалась именно я? Равнодушная, эгоистичная и… поломанная? Почему не кто-то другой? кто-то, кто не отмахнулся и смог бы помочь?

И я завидую кудрявой, которая знала Игоря до того, как он стал жертвой спор. Она может говорить, что они знакомы, а я нет. Потому что я стала причиной его гибели.

Нос течет, но я не собираюсь плакать. По-крайней мере, не сейчас, и бросаю книгу на дно сумки. Звонит Света, но я игнорирую ее. Вместо этого набираю знакомого издателя.

— Привет, Ром, это Марина. Порадуешь новостями?

— Привет, пока нет, договор чистый, а экспертизу ждать еще месяц. Отступными решить не получится.

— Значит, мы пойдем в суд.

Он колеблется, я слышу, как на фоне печатает принтер и какие-то люди спорят друг с другом.

— Ты уверена? Я не могу гарантировать, что получится отсудить права на рукопись. Сама понимаешь, там, где замешаны большие деньги.

— Репутация важнее, — я вздыхаю и тру глаза, которые все-таки дали слезам зеленый свет. — Репутация, Рома, решает, поэтому ты не торопись. Дождемся результатов экспертизы, и мой юрист подготовит иск.

— Как скажешь.

Ему не до меня, я чувствую, что Рома не хочет бодаться с конкурентами, которые больше и сильнее его, но он — мой должник и знает, что в случае победы, расстановка сил изменится. И я это знаю.

Справившись с вещами, я вызываю такси и спускаюсь в фойе гостиницы. Соня уже ждет меня у входа, и я злюсь, потому что мы договаривались встретиться через две недели, когда я вернусь.

— С собаками нельзя, — я фыркаю, но все равно глажу щенка за ухом. — Он совсем не подрос, ты плохо за ним смотришь.

— Я нормально за ним смотрю, — огрызается Соня и выходит за мной на улицу. — Просто он не совсем обычный пес, — тихо добавляет она, и малыш высовывает из пасти синий язык.

Я вздрагиваю и делаю шаг, закрывая Бонни от прохожих.

— И в будущем это может стать проблемой.

— Нет!

Соня дергается, и щенок на ее руках доверительно кладет морду кудрявой на плечо.

— Он нормальный.

— Это не так.

— Самый обычный пес!

И вот мы снова возвращаемся к тому, с чего начали. Как же меня бесит ее беспечность!

— Послушай, — начинаю спокойно, но понимаю, что скоро взорвусь.

— Это все, что от него осталось, — шепчет Соня, и у меня ком встает поперек горла. — И я буду о нем заботиться! Не ты, а я!

— А если он кого-нибудь укусит?

Мы это уже обсуждали. Еще в тот первый раз, когда Соня пришла ко мне с книгой Игоря и его питомцем: дворовым щенком с синими зубами и языком, от которого у меня до сих пор бегут мурашки по спине.

Соня опускает глаза, и мне не нравится, как она мнется.

— Ну, я же нормальная, так что не надо нагнетать.

— Он тебя кусал? — с придыханием спрашиваю я, и кудрявая кивает. — Твою мать!

— Да мы просто играли, вот! — она демонстрирует следы от зубов и добавляет. — От живого к живому не передается, помнишь?

— Я если его… вырвет?

— Не вырвет, я хорошо его кормлю, — с улыбкой, не глядя на меня, говорит Соня, и у тротуара паркуется такси.

— Хорошо, будем надеяться, что ты права, и нам не придется разгребать еще один апокалипсис.

Водитель выходит из машины и забирает мой багаж, а Соня спрашивает:

— Что с книгой?

— Пока ничего, — я открываю дверь такси и оборачиваюсь. — Ждём результаты экспертизы.

— Мы с Бонни могли бы наведаться к плагиатору в гости…

— Зачем? — эта идея мне кажется странной, но Соня улыбается.

— Да просто познакомиться, нет?

— Ты издеваешься!?

Я подхожу ближе и заглядываю Соне в глаза.

— Не вздумай все испортить, пока меня не будет.

— А долго тебя не будет? — с невинной улыбкой спрашивает она.

— Неделю, может, две.

— Ладно, неделю я подожду. А, может, и две.

Она невыносима, и я больше не намерена продолжать этот разговор. Возвращаюсь к такси, когда Соня окликает меня:

— Марина!

Оборачиваюсь, и она смотрит уже серьезно.

— Сегодня сорок дней, как…

— Я помню.

Она молчит, и мне тоже нечего добавить. Я сажусь в такси, и водитель трогается. Соня провожает меня взглядом, а я смотрю на щенка — последнего носителя спор, который может быть безобидный, а, может, и наоборот — бомба замедленного действия. Но это уже не моя забота.

Уже на борту удобно разместившись в кресле бизнес-класса, я снова беру в руки книгу Игоря, но на этот раз открываю не там, где закончила читать, а на случайной странице.

Не так страшно умереть, как потерять себя в хоре чужих голосов. Когда твое я замолкает, на его место приходит чужак. Он забирает твою жизнь, твою память и даже тех, кого ты любил. И это страшнее смерти.

Нам кажется, что прощение получают лишь те, кто нас покинул, но, на самом деле, место для прощения на земле больше, чем достаточно. Тень никогда не задерживается на одном месте, так и прощение могут просить лишь те, кто осознанно выходит на свет.

Я отворачиваюсь к окну и украдкой промакиваю слезы.

Хотела бы я, чтобы все закончилось по-другому?

Да.

Хотела бы я никогда его не знать?

— Эта половина женская, это — мужская. Перегородок нет, так что постарайся никому не мешать.

Я захожу в большую комнату с койками вдоль стены. Почти все они двухэтажные и только у окна обычные. С тонкими полосатыми матрасами и квадратными подушками, набитыми пухом. Пахнет потом и сигаретами, но никто не возмущается.

— Отбой в десять, подъем в девять.

— А завтрак будет? — я спрашиваю искренне, но горло еще першит, и получается, будто я флиртую.

— Только чай и сухарями, — без улыбки отвечает женщина и уходит.

— Смотри, чего захотел, завтрак! Скажи спасибо, что крыша над головой есть в такой ливень, — возмущается мужчина на соседней койке, и я киваю.

— Спасибо.

Он ничего не отвечает, и я прохожу дальше к своему месту. Расстилаю матрас, набрасываю постельное белье и забираюсь наверх. До потолка рукой подать, и кто-то до меня разрисовал его непристойностями. Изучаю глазами оставленные рисунки, пока не замечаю один. Кривые росчерки собираются в имя, и я касаюсь его пальцами. Веду по грязной побелке, проговаривая про себя по слогам.

— Новенький где?

В комнату заходит комендант — высокий крепкий мужчина с камуфляжных штанах.

— Наверху, — отвечает кто-то, и он подходит ко мне.

Раскрывает папку с документами и спрашивает:

— Родственники есть?

Я отрицательно качаю головой. Палец почти дописал знакомое слово, осталось всего две буквы.

— Паспорт, какие-нибудь документы?

— Нет.

Я весь в пыли, но все равно подцепляю ногтем край побелки, и он осыпается мукой на мою грудь, оголяя серый бетон плиты.

— Имя? — спрашивает мужчина.

Я расплываюсь в улыбке.

— Марина…

— Нет, я спрашиваю ваше имя?

Я поворачиваю голову, и мы встречаемся взглядами. Кожа на обожженных руках болит, будто ее прижгли свинцом, а в ушах стоит рев самолетных двигателей.

— Не помню.

— Плохо, — мужчина вздыхает. — Если до завтра не вспомните, тогда попробуем пробить по отпечаткам пальцев.

Он уходит, а я возвращаюсь к прерванному занятию и продолжаю ковырять побелку, пока хаотичное наслоение лений не превращается в еще одно имя.

— Как же так, — доносится снизу. — Свое имя не помнишь, а какой-то бабы сразу назвал?

— Назвал, — я соглашаюсь, так как не вижу в этом ничего плохого.

— Бывает же, — сосед смеется, а я складываю руки на груди. — И кто она?

— Та, кто меня спасла.