Внутри всё вибрирует от ярости. Тот первобытный дикарь во мне не хочет судейских очков, он хочет просто свернуть шею любому, кто посмел упомянуть его женщину в таком контексте. Тихий шепот бьет по нервам Рябцева сильнее, чем любой ор. В моих глазах сейчас нет спорта — там только глухая, доисторическая тьма.

Он моргает, но быстро приходит в себя. Даже растягивает довольную улыбку.

— Ой… — тянет он, изображая удивление, — Кажется, задел, — демонстрируя свою желтоватую от чрезмерного потребления кофе эмаль.

Знаю об этой его привычке из того же досье. Он делает именно то, что я считаю низким. Пытается подорвать мой настрой через Бу.

— Не знал, что у тебя на серьёзке девушка есть. Извиняй.

Где-то сбоку уже дёргаются секьюрити. Я чувствую это периферией, но взгляд не отпускаю. Дышу. Считаю. Напоминаю себе, зачем он это делает. Почти удаётся успокоиться.

Почти.

— Но номерок ты всё равно кинь, — добавляет он лениво, через зубы.

Дальше времени не существует.

Руки хватают меня за плечи, тянут назад. Кто-то орёт. Кто-то матерится. Константиныч рычит про штраф и прочее вытекающее дерьмо.

Ушлепан Антон смеётся, уже из-под охраны:

— Расслабься, Мотя. Завтра поговорим.

Я позволяю себя увести. Медленно. Послушно.

Зверь внутри больше не ходит — он стоит, упершись в решётку.

Завтра всё будет.

После весов начинается вторая часть цирка — пресс-зона. Это не чинная конференция с табличками, а душный загон, где пресса напирает со всех сторон. Микрофоны тычут прямо в ебало, словно пытаются выковырять из тебя признание в убийстве, а вспышки камер бьют по высохшим зрачкам. Обычно это комбо бесит меня моментально, как сигнал тревоги в пустом доме, но сейчас я пуст. Эмоций нет — только режим энергосбережения.

Вопросы летят по кругу, скучные и предсказуемые, как методичка для дебилов. Подготовка. Лагерь. Настрой. Самочувствие.

Отвечаю на автопилоте, процеживая слова сквозь зубы. Коротко, сухо, экономя каждое движение челюсти. Публике плевать, что мой организм сейчас мечтает о литре воды и пачке соли. Им не нужен человек — им нужен продукт. Хлеба и зрелищ, желательно с кровью, но чтобы брызги не долетели до их чистых рубашек.

Рябцев рядом на удивление завалил хлебало. Стоит тихо, изображает мебель. Похоже, у Антона прорезался инстинкт самосохранения — или его личный ангел-хранитель в последний момент выдал ему целебный подзатыльник. «Закрой пасть, если хочешь дожить до завтра», — дельный совет.

Сегодня я — образец скучной дисциплины. Но идиллия рушится, когда из толпы вылетает вопрос, который рвет мой безопасный сценарий, как ржавый крюк — тонкую ткань. Какой-то особо борзый журналюга, почуявший кровь, выкрикивает его с прищуром, глядя прямо на мои плечи:

— Матвей, на плечах свежие борозды. Слишком тонкие для борцовских захватов, не находите? Это травмы, полученные на тренировках... или всё-таки в постели?

В зале на секунду повисает звенящая тишина. Рябцев сбоку издает издевательское хмыканье. Константиныч резко втягивает воздух — я кожей чувствую, как старик за моей спиной превращается в гранитную глыбу.

— Контактная подготовка, — отрезаю я, стараясь, чтобы голос не выдал желания пересчитать зубы Рябцеву. — Шла интенсивная работа в партере. Очень интенсивная.

Но журналиста уже не остановить. Он ловит кураж, видя, как я напрягся.

— В партере? — переспрашивает он с ядовитой ухмылкой. — Аристов, вы же профи. Все знают, что за пару дней до клетки — режим тишины и никакой физической близости. Неужели вы нарушили золотое правило ради... скажем так, внеплановой разрядки?

Вспышки камер зачастили, фиксируя мою реакцию. Пресса любит ковырять грязное белье, а тут им подкинули целый мешок. Царапины — слишком неровные, слишком «женские» для сухих протокольных объяснений.

Я рос на его глазах и знаю каждый полутон его гнева. По десятибалльной шкале его ярость сейчас уверенно пробила восьмерку. Для сравнения: вчера, когда он брызгал на меня слюной и крыл трехэтажным матом, было от силы семь. И это при том, что старик еще не в курсе, с каким кайфом я вчера вколачивал его ненаглядную внучку в маты.

Константиныч вырастает рядом бесшумно, накрывая меня своей тяжелой тенью. Ни нотаций, ни яда — старик знает, что на людях мы одна команда. В его руке бутылка. Маленькая, почти игрушечная, но сейчас она для меня ценнее золотого слитка.

— Не геройствуй, — цедит он, не глядя на меня. — Смачивай губы. Маленькими глотками.

Пластик в ладони кажется ледяным и издевательски скользким. Секунд пять я просто тупо смотрю на нее, проверяя остатки воли, потом скручиваю крышку. Первый глоток — крошечный, почти призрачный. Организм внутри взрывается мгновенно, требуя высадить всё до дна.

— Я сказал — маленькими, — прилетает сухой приказ.

— Он и был маленький, — огрызаюсь я, с трудом заставляя себя закрутить крышку обратно.

Старый лис хмыкает, но не спорит. Сейчас контроль — это вопрос выживания, а не комфорта. Мы пробиваемся к выходу сквозь вспышки и чей-то нестройный лай. Все эти голоса проходят фоном, не цепляясь за сознание.

Вода — это и награда, и пытка. Тело после сушки — как выжженная пустыня: перельешь лишнего — завтра выйдешь на ринг отекшим бревном, недодашь — сдохнешь во втором раунде от судорог. Здесь нет места свободе, только жесткий график регидратации.

В салоне повисает душная тишина, в которой отчетливо слышно только мое хриплое дыхание.

— Ничего не хочешь рассказать, Матвей? — спрашивает он, заводя мотор. Голос ровный, но в нем проскальзывает та самая сталь, от которой у молодых пацанов в зале поджилки трясутся.

Я молчу разглядывая проплывающие мимо рекламные щиты. В голове — каша из цифр веса, жажды и образа Бу.

— Нет, — отбиваю коротко.

Достаю телефон, чувствуя, как ладонь непроизвольно сжимает корпус. Экран вспыхивает пропущенным от Жвачки. Палец уже зависает над кнопкой вызова, когда широкая, мозолистая ладонь Константиныча перехватывает мою руку.

— Эту игрушку я забираю, — он без усилий вытягивает смартфон из моих пальцев.

— Ты гонишь? Не начинай…

— Я уже начал, — он находит комбинацию кнопок и зажимает их, пока экран не гаснет, превращаясь в мертвый черный кусок поликарбоната. — Верну после боя. В раздевалке заберешь.

— Мне нужен боец, а не влюбленный придурок с дефицитом внимания. Настраивайся на клетку, а не хуйней страдай. У тебя сутки, чтобы вернуть голову на место. Иначе Рябцев из тебя бифштекс сделает, пока ты будешь вспоминать, кто там тебя за плечи кусал.

Когда машина притормаживает на светофоре, откидываюсь на сиденье, чувствуя, как внутри закипает глухое, бессильное бешенство.

Нить связи оборвана. Бесит даже не то, что я не могу услышать её голос. Старый по-своему прав: лишние эмоции перед клеткой мне не нужны. Но есть проблема посерьёзнее тренировочного плана.

Я обещал ей быть на связи 24/7. Чётко и по-пацански.

Она скорее всего видела этот цирк в прессе, звонила. Бля ну сейчас накрутит себя, думая что я просто слился, как последний трус, прикрывшись спиной тренера. Слово нарушено, и это дерьмо жжёт изнутри сильнее жажды.

Завтра всё будет. Но эти сутки в тишине обещают стать настоящим адом.

Вечер накануне боя пахнет чем-то тревожным. Не могу сказать, что я чего-то боюсь. Скорее это чувство сравнимо с дебютной заминкой перед выходом на публику. Есть мандраж и томительное ожидание, которое никуда не приткнуть, как шестого пассажира в лифте, рассчитанном на пятерых. И вот он вроде помещается, но с таким усилием, что некомфортно всем.

Наворачивая уже который круг по комнате, то и дело спотыкаясь об ту или иную вещь из выпотрошенного подчистую шкафа. Ощущение, что через мой гардероб прошли Таша Строгая и Александра Вертинская, хотя, будь оно так, я была бы только рада их помощи.

Всё, что не разбросано по полу, занимает почти все горизонтальные поверхности. Вещи разложены на кровати аккуратными островками, нужно будет перебрать и раздать половину. Где была моя голова, когда я решила перевезти всё содержимое моей нью-йоркской жизни в Россию, непонятно. Когда неделю назад сотрудники грузоперевозки подняли в мою комнату пятнадцать коробок с моими пожитками, я была, мягко говоря, шокирована количеством ненужного балласта.