— Заживет, — бросаю я, не пытаясь храбриться или давить на жалость. — Только придется гримировать для выступлений. Каждый раз замазывать. Сомнительное удовольствие.

Матвей коротко хмыкает. Тепло за моей спиной исчезает — он отстраняется, возвращается к холодильнику и достает пару аптечных тюбиков.

— Сейчас намажем. Станет легче, — он кивает на мазь, и его голос звучит непривычно прямо: — Подними футболку.

Сколько я его помню, Аристов всегда кидался на помощь, но никогда не проявлял ничего похожего на нежность. От этой перемены в груди что-то испуганно шевелится. Я собираю ткань на груди, оставляя руки в рукавах, и полностью оголяю спину. Воздух в комнате кажется ледяным, но я знаю: этот озноб — не от прохлады.

Слышу его глухое, искреннее ругательство, а следом — что-то похожее на утешение.

— Не конец света. Но… — он замолкает, дыша так тяжело, будто только что пробежал не меньше трех км. — Черт, Буба… ну как же так…

Мазь ледяная. Она щиплет так нестерпимо, что глаза мгновенно наполняются влагой. Я шиплю, инстинктивно выгибаясь дугой, и в этот момент чувствую слабое дуновение. Матвей наклоняется ближе и осторожно дует на мою кожу. Теплый воздух против ледяного лекарства — по телу несется лавина мурашек, волоски на шее встают дыбом.

Кажется, ничего лучше в этом мире быть не может. Но затем вечно холодный, отстраненный Аристов с несвойственной ему нежностью касается губами моей спины. Едва-едва. Легчайшее прикосновение, будто он сам не до конца осознает, что делает.

— Матвей… ты… что ты?.. — бессвязно пытаюсь выдавить хоть слово, но мой словарный запас обнулен.

То ли мое бормотание приводит его в чувство, то ли есть другая причина, но он отстраняется мгновенно, будто ударенный током. Между нами падает тяжелая, бетонная тишина. Но я слишком много лет ждала хотя бы капли этого тепла, чтобы просто дать ему уйти.

Соскальзываю со стула и разворачиваюсь к нему. Плотнее прижимаю ткань футболки к груди и смотрю прямо в помутневшие глаза. Они сейчас абсолютно черные и пугающе серьезные.

— Мо… — выдыхаю я, обжигая его своим шепотом. — Мо…

Договорить я не успеваю. В следующую секунду он срывается.

Рывок — стремительный, хищный, не оставляющий путей к отступлению. Его рука на моей талии, и я оказываюсь впечатана в его тело.

Вестибулярный аппарат сбоит, комната идет кругом. Я откликаюсь на этот поцелуй — жадный, настойчивый, лишенный всяких границ. Он совсем не похож на тот, что был в клубе. Этот — глубже, откровеннее, злее. Его язык скользит по нёбу, сплетается с моим, и я вспыхиваю. Огонь, который я так долго прятала внутри, наконец находит выход и выжигает всё дотла.

Я обиженно стону, когда Матвей отрывается от моих губ. Всего на сантиметр, чтобы поймать рваный вдох.

— Сегодня всё… — он говорит это низко, почти в самые губы, — наполовину твоя, наполовину моя вина. Я должен был пресечь твои игры в ревность, а не потакать им. И уж точно не втягивать Ирину.

Его ладони сжимают мои ребра, пальцы ведут вверх, едва задевая пики сосков через тонкую ткань майки. По телу проходит электрический разряд.

— Если бы не наше идиотское перетягивание каната, ничего бы не случилось. И эта тварь Савелий… — он замолкает, утыкаясь лбом в мой лоб. — Если бы не эта девчонка… как её?

— Майя, — шепчу я, едва узнавая собственный голос.

— Не важно. Буба, я бы себе этого никогда не простил.

Меня трясет. От его честности, от этой неприкрытой правды, от того, что он смотрит прямо на меня, не прячась за привычной маской льда. Сердце колотится в самых ушах, выбивая рваный ритм. Кажется, я таю в его руках, превращаюсь в жидкость.

Но один вопрос, который мучил меня весь вечер, срывается с губ раньше, чем я успеваю его остановить:

— То есть… ты… Иру… ты её не рассматривал всерьез?

Матвей скалится — хищно, зло, с издевкой. В его глазах что-то дикое, неразгаданное. Облизываю пересохшие губы, не в силах отвести взгляд. Он читает меня, мои невысказанные слова, мои страхи и желания. Снова приникает к моим губам — медленнее, глубже, почти мучительно. Его руки скользят по моей коже, прикосновения словно обжигают.

Внутри что-то переворачивается, рушится привычный мир. Теряю опору, единственное, что существует — это его взгляд, его прикосновения, его голос, проходящий по нервам. Жалкий стон вырывается из горла, прежде чем я успеваю его подавить.

Не знаю, откуда берутся силы, но я делаю несколько шагов назад, отстраняясь. Матвей замирает, окидывая меня темным, вопросительным взглядом.

Смотрю ему прямо в глаза. Освобождаю руки, позволяя футболке соскользнуть на пол. Это не вызов, это заявление. Изучаю его реакцию, пытаясь прочитать его мысли. В этот момент чувствую, как внутри наконец затихает та маленькая, обиженная девочка, которая жила во мне годами. Этот рубеж пройден. Я готова отпустить прошлое.

— Пиздец… — выдыхает он со свистом, и этот рваный звук бьет меня по нервам сильнее любого признания.

Его взгляд — жжется — соскальзывая по моему лицу, задерживается на искусанных губах и медленно спускается ниже. Я замираю, открытая перед ним, беззащитная и отчаянно жаждущая этого осмотра.

Матвей подхватывает меня, будто я невесомая, и сжимая ладони на моих ягодицах резко дергает на себя. Инстинктивно обхватываю его талию ногами, вжимаясь всем телом в твердый, перекатывающийся под кожей рельеф мышц. Несколько широких шагов — и мы на мягком диване перед огромной, залитой огнями панорамой города. До которой мне по-прежнему нет дела. Для меня сейчас есть только его горячие руки.

— Ты сводишь меня с ума, — шепчет он, и я вскрикиваю, когда его зубы прихватывают кожу у ключицы, спускаясь ниже, к груди. — Я рядом с тобой… дурею.

Разряд тока прошивает навылет, когда его влажные губы смыкаются на ноющем соске. Я выгибаюсь, вплетая пальцы в его влажные волосы, теряя связь с реальностью.

— Творю глупости, — выговаривает он в мою кожу, поочередно терзая языком каждый пик. — И очень хочу тебя.

Он делает резкое, недвусмысленное движение тазом, вжимаясь в меня, и мой мозг окончательно отключается. Остаются только инстинкты и эта невыносимая, тягучая сладость внизу живота.

И я не понимаю, почему он вдруг замирает. Почему обрывает эту близость, утыкаясь лбом в мою шею. Он дышит рвано, тяжело, его сердце колотится о мои ребра, как пойманный зверь.

— Я не перейду черту, — его хриплый шепот в моих волосах заставляет меня дрожать. — Пока ты сама не будешь готова.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. Взгляд — темный, затопляющий.

— Моргни, если поняла.

Мо потешается, но я вижу, каких усилий ему стоит этот контроль. А меня вдруг прошибает ледяной страх. Он парализует, давит на грудь сильнее его веса. Мне безумно страшно, что сейчас случится магия, а завтра я снова проснусь «просто сестрой его лучшего друга».

Если я перейду эту грань, пути назад не будет. Прежняя Мира умрет прямо здесь, на этом диване. И если Матвей снова исчезнет, если снова выставит между нами ледяную стену — я не вывезу. Не в этот раз. Все эти годы бегства, все попытки вытравить его из крови окажутся бессмысленными.

Мы застыли в этой точке. Он — в ожидании. Я — в ужасе перед будущим, которое может превратить меня в пепел.

— Мо… тогда в машине… — я тщательно подбираю слова, боясь разрушить момент. — Я сказала, что хочу, чтобы ты был моим первым.

Буквально окаменевший под моими руками Мо, прекращает исследование моего тела губами, и в комнате становится так тихо, что слышно гул в ушах. Возможно, время не самое удачное, но я больше не могу тащить это прошлое за собой.

— Ты была совсем девчонкой, Бу, — Матвей переводит дыхание, и его голос звучит непривычно глухо. — Я бы не сделал этого ни в каком состоянии. И даже если бы мог вернуться назад — ничего бы не поменял. Тебе нужно было вырасти. И мне тоже.