Язык прилипает к небу. Горло пересохло настолько, что я не могу даже сглотнуть скопившуюся горечь.

— Послушай меня внимательно, — добавляет он, и в его тоне появляется металл. — Я могу принять многое. Почти всё. Но не ложь. Её — никогда.

Матвей говорит как человек, который знает истинную цену каждому своему слову.

— Если ты солжёшь мне ещё раз — этот раз будет последним. Не потому, что я упрямый ишак или хочу тебя наказать. А потому, что доверие — вещь невосстановимая. Я просто больше не смогу тебе доверять. А без доверия у нас нет будущего. Как бы сильно мы ни любили друг друга.

От этих слов у меня перехватывает дыхание. Ощущение, будто в голову ударила шаровая молния. Я вдруг отчетливо осознаю: для него это не разговор об одном эпизоде в больнице. Это разговор обо всём. О нас. О том, выживем ли мы как пара.

Он замолкает. Тишина между нами становится плотной, почти осязаемой. Я механически киваю, принимая его условия. Делаю вид, что у меня есть выбор.

Матвей только что косвенно признался мне в любви. В другой реальности я бы задохнулась от счастья, услышав это из его уст. Но сейчас внутри — только выжженная пустыня и липкий, парализующий страх.

Потому что я уже знаю: я совру ему снова. У меня нет выбора. Цена правды слишком высока, и платить её придется не мне.

Картина вырисовывается слишком четко: Матвей не умеет глотать угрозы. Он не станет делать вид, что ничего не происходит. Если я скажу все на чистоту, он пойдет к Савину — прямо, в лоб, без оглядки на последствия. А этот психопат только и ждет, когда Мо сорвется.

Савин обозначил всё предельно ясно. Карьера в ММА, которую Матвей строил годами. Его имя. Его свобода. Один неверный шаг, одна запись, одно обвинение — и всё разлетится в пыль. На горизонте замаячит срок. Репутации прийдет конец.

Я не имею права этим рисковать.

Значит, мой единственный выбор — ложь. Грязная, тяжелая, как намокший щит. Но единственная.

Я поднимаю глаза на Матвея и осознаю пугающую истину он только что выдал мне безлимитный кредит доверия. А я уже молча его обналичила.

— О чем вы говорили? — спрашивает Мо, когда мы направляемся к выходу.

Черт. Зачем он это спрашивает? Как ответить так, чтобы не выдать себя с потрохами?

— Про Майю. Про театр, — слова выходят сухими и осторожными. — Про давление, слухи... Про аварию.

Я иду по самому краю, филигранно подбирая безопасные формулировки. Формально я не произношу ни одного лживого слова. И всё же я вру. Вру в каждом вдохе, потому что оставляю за скобками главное.

Матвей слушает молча. Не перебивает, не уточняет. Но чем дольше я говорю, тем яснее понимаю: он слышит не только звук моего голоса. Он считывает паузы. Фальшивые интонации. Места, где я слишком аккуратно обхожу углы. И всё равно не останавливает меня.

Когда я заканчиваю, он медленно кивает.

— Ладно, — протягивает он, и это короткое слово вонзается в меня острее любого упрека.

Это доверие, выданное авансом, причиняет боль. Вторая ложь за вечер. Я убеждаю себя, что делаю это ради него. Что правда, сказанная сейчас, разрушит больше, чем спасет.

Мысленно клянусь нам обоим: встреча в «Мариотте» — последняя кость в моем шкафу. Я запру этот скелет на семь замков, а ключи брошу на дно Марианской впадины. Больше никаких тайн. Никаких обходных путей.

Я цепляюсь за эту клятву, как за спасательный круг, и отчаянно прошу только об одном: пусть он не узнает. Пусть не почувствует эту гниль внутри меня. Пусть это «ладно» не окажется началом нашего конца.

В остальном же я готова заплатить любую цену. Только бы он не платил вместе со мной.

Ужин, естественно, откладывается сам собой. И дело не в том, что кусок в горло не лезет. Настроения просто нет. Слишком много всего произошло за один день, и всё, чего действительно хочется, — спрятаться в нашей крепости. Запереться изнутри и сделать вид, что внешнего мира с его ультиматумами и палатами не существует.

— Давай просто… — я запинаюсь, подбирая слова, которые не казались бы фальшивыми. — Закажем что-нибудь. И посмотрим фильм. Или можем что-нибудь приготовить вместе?

Он смотрит на меня секунду. Долгую, тяжелую секунду, в которой я почти физически ощущаю, как он сканирует моё лицо, пытаясь найти там правду. Наконец, Матвей коротко кивает.

— Да, думаю, так будет лучше. Чего бы тебе хотелось?

Я предлагаю свой любимый американский фильм и машинально, просто чтобы заполнить звенящую тишину, добавляю:

— Его лучше смотреть в оригинале.

Впервые за этот бесконечный вечер Матвей смеётся. Он озадаченно чешет затылок, и в этом простом, земном жесте проступает его редкое смущение.

— Мира, мой английский — это катастрофа. Я половину слов путаю с ругательствами, а вторую просто не узнаю. Давай лучше на родном. Без лишних сложностей.

«Без сложностей». Его слова бьют под дых. Он хочет простоты и честности, а я в эту секунду выстраиваю внутри себя лабиринт, из которого нет выхода. Мне хочется упасть ему на грудь, зарыться лицом в футболку, впитывая его терпкий запах с ноткой апельсиновой цедры, и рыдать — долго, беззастенчиво, навзрыд. Кричать, что я боюсь, что Савин — психопат, что у нас осталось всего сорок восемь часов. Хочется, чтобы эта отравляющая дрянь вышла из меня вместе со слезами.

Но я лишь выдавливаю улыбку. Привычную, балетную маску. И продолжаю медленно травиться собственной ложью.

По итогу включаем фильм — ровесник Матвея, «Куда приводят мечты».

Я выбрала его не случайно. Мне жизненно необходимо хоть как-то показать ему, что настоящая любовь способна на всё. Даже на сделку с адом. Даже на невозможное. Я смотрю на экран, но вижу только цифры обратного отсчета. Матвей приобнимает меня, его ладонь — горячая и надежная — лежит на моем плече, и этот контакт сейчас кажется мне почти болезненным. Каждое его прикосновение обжигает виной.

К финальным титрам я решаю закрепить эффект историей. Или легендой, или скорее притчей. Она должна прозвучать будто случайно, будто между делом, но для меня это — еще одна попытка подать сигнал SOS, не нарушая вето Савина.

Оторвав голову от его тёплой груди, я подтягиваю ноги к себе поближе. Обхватываю колени руками, превращаясь в маленький, напряженный комок, и наконец решаюсь.

— Ты знаешь историю Орфея и Эвридики? — тихо спрашиваю, опуская подбородок на согнутые колени и глядя в темноту перед собой.

Он качает головой, и я начинаю рассказывать. Голос звучит ровно, почти отстраненно, но внутри всё дрожит от напряжения. Я говорю про путь в самый ад. Про единственное условие для спасения — не оборачиваться. Что бы ты ни слышал за спиной, какие бы крики или сомнения тебя ни грызли — ты должен просто идти вперед и верить, что твоя женщина идет следом.

Я рассказываю про тот роковой взгляд, который в одну секунду превратил спасение в вечную разлуку. Орфей обернулся, потому что засомневался. И это стало концом.

— Иногда, — добавляю я, глядя в пустоту перед собой, — единственное, что может спасти, — это непоколебимая вера. Даже когда невыносимо страшно. Когда ничего не понятно, когда всё вокруг кажется иллюзорным…

«Иллюзорным» — как красиво, однако, можно замаскировать слово «брехня». Я смотрю в одну точку, отчаянно надеясь, что он поймет мой зашифрованный посыл: «Просто верь мне, Мо. Даже если увидишь меня в грязи, даже если решишь, что я предала нас — не оборачивайся. Дай мне довести эту сделку до конца, и мы выберемся».

Матвей ничего не отвечает. В комнате повисает тишина, и мне кажется, что он видит меня насквозь. Видит мой страх и эту вымученную притчу. А потом он просто молча притягивает меня к себе.

Не сопротивляясь, забираюсь к нему на колени, сразу утыкаясь лицом в изгиб его шеи, пахнущей цедрой. И тут меня прорывает. Слёзы льются сами, без разрешения. Это не истерика, это глухое отчаяние человека, который добровольно идет на плаху.