С тех пор как я переехала к Матвею, эта утренняя спешка на грани фола стала нашей личной нормой. И я честно пытаюсь с ней бороться, но беда в том, что во сколько бы мы ни завели будильник — результат один. Его руки, утренние поцелуи и это не отпускающее тепло держат нас в постели до последнего.

Кажется, дисциплина балерины пасует перед инстинктами Арестова. И, если честно, мне это даже нравится.

— Привет! — я широко улыбаюсь Майе. — Колись уже, по глазам вижу: тебя сейчас разорвет.

— Валик купил мне браслет от Тиффани, я сегодня случайно нашла коробку, — выпаливает она на одном вдохе.

Валентин — ипотечный брокер, с которым они сожительствуют больше года. Майя вечно жалуется на его предсказуемость, но сейчас светится.

— Бли-и-ин, он такой красивый… А мы же договорились в этом году без подарков. Теперь чувствую себя полной дурой. Нужно срочно что-то придумать в ответ!

Мы начинаем перебирать варианты, будто от этого зависит судьба мира. Часы — скучно, запонки — слишком официально, книги — слишком интимно... И пока Майя мучительно выбирает между парфюмом и галстуком, во мне прорастает собственная идея. Дерзкая, пугающая и абсолютно безумная.

Я вдруг ловлю себя на том, что вслух озвучиваю Майе план: улететь с Мо на несколько дней в Нью-Йорк. Просто так. Без повода.

Это дорого? Безумно. Легкомысленно? Однозначно. С точки зрения театра — это вообще чистое преступление. Несколько репетиций и спектаклей полетят в трубу, а в балетном мире такие демарши обсуждают долго и с особым ядом. Но мысль впилась в меня намертво.

Буквально позавчера Матвей признался — так, между делом, будто это ерунда, — что с детства мечтает оказаться в Нью-Йорке именно на Рождество. Пройтись по маршруту Кевина из «Один дома», увидеть тот самый город из старых кассетных фильмов.

В Штатах праздник двадцать пятого декабря. А значит, если я хочу превратить его детскую мечту в реальность, билеты нужно брать прямо сейчас. Пока здравый смысл не постучал в мою гримерку с требованием опомниться.

Предвкушаю тот момент, когда челюсть Арестова пойдет вниз: за ужином я, как бы между прочим, сообщу ему о нашем побеге. В этом есть что-то вызывающе нахальное — решить всё за нас двоих, не оставив ни миллиметра для отступления.

Благодарю вселенную за дедушку — его практичность иногда оказывается полезнее любого благословения. СМС с паспортными данными Мо приходит аккурат в перерыве. Загранник, действующая виза в Штаты… Я просто принимаю этот факт как знак свыше, не пытаясь расшифровать, зачем суровому бойцу ММА открытый коридор в Америку.

На оформление своей импульсивной покупки трачу не больше десяти минут. Один клик — и всё изменилось.

Сегодня дневные прогоны у нас общие, поэтому мы с Майей шушукаемся при любой возможности. Мы обмениваемся каждой новостью так, будто она протухнет, если ее не выговорить прямо сейчас. За это регулярно ловим на себе предупредительные, ледяные взгляды худрука. В глазах Игнатовой сквозит терпение, отмеренное аптекарскими весами.

— Лучше бы ногами так работали, как языками, — отрезает она. — Давай-ка, Майя, покажи свою партию. Со вчерашнего момента, будь добра.

Майя отрабатывает почти чисто, два повтора подряд. Но «грязь» в стопах есть, и замечаю её не только я.

— Нет, нет, нет! — Катерина Семёновна вскакивает так резко, что стул под ней едва не опрокидывается. — Где нерв? Где дыхание? Как еще до вас донести: вы не просто выполняете набор па — вы умираете на этой сцене!

Она подлетает к Майе, почти грубо касается её подбородка, выправляя наклон головы до хруста.

— Не в зеркало смотри. Глубже. В вечность. Плечи вниз, шея — как струна! Соберись. Мы будем делать это рондо до тех пор, пока у тебя не закончатся силы… и желание трепаться. Еще раз. И-раз! И-два!

Агрессивные хлопки Игнатовой вколачивают ритм прямо в череп. Еще пару часов вытерпеть эту пытку, и приедет Мо.

— Ещё раз шене, па-де-ша… и дальше. Пять, шесть, семь, восемь.

Майя идёт по диагонали, выполняя серию быстрых поворотов, и я вдруг с отчётливой ясностью понимаю, насколько она красива — не демонстративно, не нарочито, а в самой сути движения. Раньше я почему-то не задерживала на этом внимания. На неё действительно приятно смотреть.

Па-де-ша выходит безукоризненным, с кошачьей грацией, словно тело само помнит учебник лучше головы. Переход в скользящий глиссад — мягкий, текучий. Я непроизвольно сжимаю кулаки, желая ей идеального гранд жете: с самим прыжком и шпагатом у Майи проблем никогда не было ее растяжке можно позавидовать. Приземление же, для нее всегда, было слабым местом.

Пуанты для нас — как клинок для самурая. Мы сами пришиваем ленты армированными нитями, намертво, проверяя каждый стежок. Это самая надежная часть конструкции, она не может подвести. Пары меняются каждые десять–двадцать часов из-за того, что пот и влага разрушают структуру ткани и нитей. Профессиональная балерина за сезон изнашивает от ста до ста двадцати пар пуантов, иногда — три–пять за один спектакль. Ткань и ленты просто не успевают дойти до критического износа.

Майя — прима с колоссальным опытом, дисциплинированная, скрупулёзная до навязчивости. Поэтому, когда при приземлении её голеностоп жутко выворачивается из-за лопнувшей ленты, я отказываюсь верить глазам. Это один шанс на миллион. Невозможный, технический сбой мироздания.

В секунду её падения зал немеет. Майя с перекошенным от боли лицом летит вниз, инстинктивно выставляя ладони. Звук удара кости о паркет кажется оглушительным.

Осознание догоняет меня с опозданием, и я срываюсь к ней первой.

— Май… — опускаюсь рядом, укладывая её голову себе на колени. — Посмотри на меня. На меня, слышишь?

Я шепчу это больше для себя, чтобы не взвыть от ужаса, пока Катерина Семёновна осматривает ногу. Лицо худрука становится белее мела.

— В травму, — роняет она мертвым голосом. — Срочно. Вызывайте скорую!

Бригада приезжает через сорок минут. Все это время Майя лежит в моих руках, а я баюкаю её, покачивая, как ребёнка, и шепчу что-то бессвязное, пытаясь успокоить, хотя собственные слёзы не прекращаются. Мне больно за неё так, будто эта боль проходит через моё тело. Как же так. Как это вообще возможно.

Вокруг нас собираются кучки людей, шёпотом обсуждающих очевидное: в штате минус ведущая прима, по крайней мере на этот сезон. Я слышу их голоса, но не воспринимаю слова.

— Я могу поехать с ней? — спрашиваю сначала у худрука и, получив едва заметный кивок, обращаюсь к фельдшеру: — Пожалуйста. Я поеду с ней.

Другого варианта я для себя не рассматриваю. К счастью, долгие уговоры не требуются.

— Хорошо. Возьмите её личные вещи и подходите к машине.

Я срываюсь к шкафчикам, на ходу натягивая одежду, путаясь в рукавах, задевая чужие локти. Приходится собирать не только свои вещи — в сумку летит всё, что может понадобиться Майе: телефон, кошелёк, тёплый шарф, что-то ещё, схваченное на автомате, без проверки.

Дорога к главному выходу растягивается мучительно: лестницы, длинные коридоры, служебные переходы, где эхо шагов звучит слишком громко, лифт, который, как назло, ползёт вниз с показной медлительностью. Большой театр никогда не бывает компактным, особенно в такие моменты, когда каждое лишнее пролёт кажется насмешкой.

К карете скорой помощи у главного входа я подлетаю уже запыхавшаяся. В груди саднит, в голове шум, и есть четкое ощущение, что я только что пробежала полосу препятствий повышенной сложности.

Агрессивная стерильность приемного покоя давит на виски. Майя застыла на каталке под колючим казенным одеялом, вперив немигающий взгляд в потолок. Слезы накатывают сами собой, обжигая щеки раньше, чем получается их смахнуть.

Всю дорогу до больницы, под надрывный вой сирен и всполохи маячков, в обход глухих пробок, подруга хранит мертвое молчание. Пальцы сводит судорога — я вцепляюсь в её ладонь и шепчу, что всё обойдется, что это точно не перелом. Твержу это как зазубренное заклинание, сама не понимая, кого пытаюсь обмануть.