В зрительном зале через несколько минут будут сидеть самые любимые люди, те, ради кого обычно хочется держать спину ровнее и дышать глубже. Сегодня к такому вниманию я не готова совершенно, словно именно в этот день кто-то сново решил проверить меня на прочность. Удивительно, что нервная система до сих пор не сдала позиции и не рассыпалась на элементарные реакции.

В последний момент удаётся перехватить Иру за руку, буквально выдернув её из движения.

— Ир, постой. Послушай… — голос звучит напряжённо, но я всё равно продолжаю, потому что отступать уже некуда. — Мы с Матвеем дружим с детства, я влюблена в него сколько себя помню. Один раз он сделал мне очень больно и дал понять, что между нами ничего не будет. Это случилось ещё до моего отъезда в Штаты.

Вязева дёргает руку, явно собираясь уйти, но я цепляюсь за этот короткий миг и продолжаю вываливать на нее всё разом, хотя прекрасно понимаю, что подобные вещи требуют пауз, дозировки и совсем другого места.

— Я не думала, что всё так выйдет, Ир. Я правда не хочу, чтобы это отражалось на нашей работе. Я хорошо к тебе отношусь, и мне действительно жаль, — в этих словах нет ни капли лжи. — Когда я знакомила тебя с ребятами, я не ожидала, что ты сразу западёшь именно на него. Ты пойми, Мо… он… — фраза не проходит, потому что объяснить все с наскока — всё равно что пытаться упаковать хаос в аккуратную коробку.

Опустошённый взгляд Иры смотрит сквозь меня, но она остаётся на месте и слушает, не делая попытки уйти, и это даёт иллюзорную надежду.

— Я знаю, что должна была поговорить с тобой раньше, но… пойми, даже если бы меня не было, вряд ли у вас получилось бы что-то настоящее. Вернее, возможно, что-то и вышло бы, но совсем не то, о чём ты мечтала и чем так охотно делилась со всеми.

Фразы намеренно сглажены, без прямых уколов, без тыканья в её собственные фантазии, выданные за действительность. Желания усугублять ситуацию нет.

— Понимаешь?

Искренне желаю чтоб поняла. Пожалуйста, пусть поймет…

— Конечно понимаю. Давай забудем этот инцидент. На работе это, разумеется, никак не отразится, мы же подруги.

Спасибо, не знаю кого благодарю, но это искренне и улыбаюсь я Вязевой искренне. «Глупая трусливая страусиха, нужно было давно с ней объясниться!

— Да пошла ты, Мечникова.

Рука резко вырывается, голос срывается на рык, а от добродушия не остаётся ни тени.

— Ты правда думаешь, что разговор может всё исправить? Подружка, блядь. Ты хоть раз ставила себя на моё место? У тебя есть всё: работа, которая мне никогда не светит, внешность, родители с деньгами. Ты могла выбрать любого, но тебе, суке ненасытной, всегда мало. Да? Мы для тебя кто — куклы в песочнице? То с Пашкой поиграла, то с Савелием, теперь вот я и Мот. Ты поэтому меня вчера с собой не взяла? Конкуренции испугалась? Прыгнула к нему в постель и решила, что теперь всё сложится? Только вот счастья на чужом несчастье не бывает.

Речь обрывается резко. В глазах Иры стоят слёзы — настоящие, злые, тяжёлые.

— Чтоб ты себе ноги переломала и даже в кордебалете танцевать не смогла. А за совместную работу можешь не переживать. С сегодняшнего дня я больше не часть труппы. Меня уволили. Сказали, что я по габаритам не вписываюсь. — разводит она руками

И только теперь внимание цепляется за очевидное: на Ире не сценический костюм. Она стоит в своей одежде, чужая этому пространству, уже исключённая из него. Следом накрывает цельное осознание всего сказанного. Как бы ни относиться к её злости и обвинениям, проклятия перед самым выходом на сцену уверенности не добавляют, но они меня странным образом подстегивают.

У меня слов нет. Есть непонимание смешивается с усталостью. Право злиться у неё есть, но это вовсе не означает что она может нести своим помелом все что угодно.

На этом разговор и заканчивается. Объявляют пятиминутную готовность. Вязева уходит, не сказав больше ни слова. За то окружающая нас труппа уже перешёптывается, выдёргивая фразы из контекста, внутри поднимается злость — настоящая, холодная, выверенная. На себя, на ситуацию, на непонимающую Иру и на тупоголовых дур в пачках, жадных до чужих драм.

Ярость начинает рассеиваться, словно с меня срывают морок во время grand-поклона, на пике зрительских оваций. Худрук поздравляет с идеально отведённой партией, Пашка целует в щёку, бросая дежурный, но приятный комплимент. Даже девочки из труппы больше не выглядят стаей, готовой разорвать на части при первом запахе слабости. Плевать. Сегодняшний танец будто вычистил меня изнутри, смыл всё лишнее и ненужное.

Своё место на сцене я заработала заслуженно и никому не позволю в этом усомниться. Любовь к Аристову была выстрадана и не подлежит общественному освистыванию. С этого момента на первом месте будут только мои интересы и интересы моей семьи.

Потому что доброту и хорошее отношение большинство привыкло принимать за слабость.

А слабой я быть не собираюсь — ни на сцене, ни за кулисами, ни в чьих-то удобных интерпретациях.

Прошёл почти месяц после разговора с Ирой.

Я не считала дни — просто в какой-то момент заметила, что внутри стало легче дышать. Не радостнее и не проще, а именно свободнее. В теле что-то перестроилось — как после затяжной репетиции, когда сначала всё сопротивляется, а потом вдруг находишь верное положение. Движения стали точнее, паузы — короче. Я перестала удерживать лишнее напряжение и поняла, что могу существовать без него.

В труппе этого будто не заметили. На меня по-прежнему посматривали косо, шептались за спиной, кто-то даже пустил слух, что я «выжила Вязеву». Первое время это цепляло — неприятно, на уровне кожи. Потом перестало. Объясняться, оправдываться и что-то доказывать я не собиралась. Это ниже моего достоинства.

Я больше не чувствовала необходимости участвовать в этом хоре.

Иру я с тех пор не видела. Майя говорит, что пару раз встречала её в костюмерной — видимо, мать навещала. Я не уточняла. Некоторые присутствия лучше ощущать боковым зрением, не фокусируясь.

Сейчас я по-настоящему общаюсь только с Пашкой и Майей. И этого оказалось достаточно.

Современную постановку под Ноймайера перекроили под Пашу, и теперь он мой основной партнёр почти везде, где раньше выходил Савин.

Савин неделю как вышел из комы. Врачи говорят о ретроградной амнезии —диагноз звучит почти милосердно, если не вдаваться в детали. Я ловлю себя на том, что мысленно перебираю, какие именно фрагменты его памяти мне хотелось бы оставить в прошлом. Всё, что касалось меня, Мо и Кима, пусть там и остаётся.

Эта мысль приходит без угрызений совести. Я просто принимаю её к сведению.

Половина труппы уже отметилась в палате. Скорбные лица, цветы, коллективный жест «мы вместе». По-хорошему, мне тоже стоит зайти — ради баланса и общего спокойствия. Я легко представляю этот выход: выверенная дистанция, сдержанная тревога во взгляде, пара дежурных фраз. Роль не из сложных. Я такие щелкаю на раз-два.

Паша говорит, Савелий спрашивал обо мне исключительно в рабочих терминах. Корил себя, что подвел коллектив. Похоже, он искренне верит: во всем виноват только он сам, и плохое случилось тоже только с ним.

В таком раскладе между нами — стерильная тишь, да гладь.

Значит, придется пересилить себя. Не ради прощения — ради того, чтобы чисто отыграть партию обеспокоенной партнерши. Без надрыва и лишних иллюзий. Еще одна задача, которую нужно закрыть аккуратно.

На сцену Савелий больше не вернется. Врачи не оставили шансов: слишком долгое восстановление, а левую ногу ему собирали буквально по осколкам. Балет не прощает таких «багажей».

Расследование, которое с пеной у рта раздувал его отец, свернуто. Савин признал вину и закрыл дело — буднично и тихо, будто поставил точку в тексте, который самому надоело писать.

Иногда жизнь сама закрывает двери — быстро, без обсуждений и права переспросить. И почти сразу, не спрашивая разрешения, приоткрывает другие.